татуировок, хулиганской стрижкой и ссадинами, но мне нравится. Красивый. Новый. Другой.

— Ты выглядишь как побитый дирижёр, — улыбаюсь. — Куда собрался?

— А я и есть в каком-то роде дирижёр. Одевайся, — протягивает мне портплед, — мы идём праздновать.

— Я не в настроении. Лучшее празднование для меня — отвиснуть одной в номере.

— Знаешь, какой сегодня день?

— Третье августа? Четвёртое?

— Месяц со дня нашего знакомства.

— Ещё скажи, что месяц нашим отношениям.

— Так и есть.

— Жень, — мотаю головой и избегаю зрительного контакта. — Нет. Не надо.

— Мой психотерапевт сказал, что у нас практически нет шансов на нормальные отношения после всего, что я сделал. Но предложил попробовать рескриптинг. Даже если ничего не получится, тебе будет легче. И мне, не буду лукавить, тоже. Позволь мне сегодня сделать всё правильно. Один день. Пожалуйста.

— Что такое рескриптинг? Что сделать правильно?

— Это перепрошивка болезненного опыта.

— Я всё равно не понимаю, — вздыхаю, но всё-таки раскрываю чехол, который дал мне Женя, и обнаруживаю в нём мой сарафан, в котором я была на яхте и снималась в клипе. — Ты его сохранил?

— Даже в Москву с собой возил, — смущённо говорит Женя.

— Ты… ты хочешь перепрошить мой первый раз? — Спрашиваю дрожащим голосом.

Женя лишь молча кивает. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он постоянно чиркает свою зажигалку. Никогда его таким нервным не видела.

— Я покурю. — Женя выходит на террасу, а я размышляю над его словами. Неужели он не оставляет попыток? Это бред. Но мне действительно это надо. Я просто хочу не думать о родителях и в будущем не думать, что все будут такими же жестокими, как он. Попробую.

— У тебя есть психотерапевт? Давно? — Выглядываю на террасу.

— Почти два года. С перерывами.

— Ты в терапии и при этом пользуешься грязными техниками пикаперов?

— У меня есть и психотерапевт и… ментор.

— По манипуляциям?

— Угумс. — неуверенно отвечает и выдыхает дым.

— Если расскажешь, пойду.

— Расскажу.

Довольная выпрыгиваю с террасы в номер, как козочка, и бегу в ванную переодеваться.

У меня кроме вансов нет обуви, и рядом с Женей в лаковых туфлях я буду смотреться, как оборванка. Даже сумочки нет.

Расчесываю волосы одноразовой отельной расчёской и понимаю, что всё равно до него не дотягиваю. Слишком худая, слишком бледная. Что он задумал…

— Я готова!

Женя подаёт мне руку, и мы выходим. В лифте смотрю в зеркала на нас и опять усмехаюсь от Жениной элегантности. Это правда тот сёрфер из Сестрорецка? Оборванец хорош.

— Что ты так пялишься?

— Можно я сделаю фотографию?

— По-моему, тебе сегодня можно всё.

Всё, так всё. Фотографирую нас и сразу отправляю маме и Оле. Как же классно быть сучкой.

Меня настолько увлекает этот эксперимент, что я действительно понимаю, что могу забыться и даже не на час. Обещаю себе отдаться этому полностью и откинуть всё лишнее.

У входа нас ожидает водитель, и мне становится ещё интереснее, куда мы направляемся.

— А почему ты не кончил? Тебе не понравилось?

— Мне обязательно отвечать? — Женя смотрит на меня с мольбой, но я его окатываю бескомпромиссным взглядом. — Тут дело вообще в другом. Это не про нравится или не нравится. Важен был сам факт.

— Факт отсоса?

— Ты специально? — Сужает глаза и облизывает свою разбитую губу.

— Ага, — смеюсь. — Честно говоря, я не ревную. Сам факт просто.

— И правильно. Тебе уж точно не нужно ревновать.

Отворачиваюсь от него и неотрывно смотрю в окно. Я не знаю, что мне нужно. Это нормально, что я не понимаю себя? Не понимаю, как себя вести? Не понимаю, что чувствовать, не понимаю, что делать. Меня разобрали на пазлы, а как сложить обратно не объяснили. Чёрт, это не голову нарисовать. Инструкций нет.

Мы приезжаем в яхт-клуб на Крестовском. Тот самый. Женя выходит из машины и открывает мне дверь, помогает вылезти и ведёт к причалу.

Уже поздно, и никакой активности здесь нет. Все суда пришвартованы, и я не понимаю, что мы тут будем делать.

У высокой пристани замечаю прозрачный теплоход-ресторан, из которого доносится приглушенная музыка.

Женя подводит меня именно к нему и заводит внутрь. Там накрыт только один стол, снуют официанты, а за клавишами я замечаю Лёшу.

— Это что такое? Он же тебе навалял.

— Он уже извинился. Я ему нужнее, чем он мне.

— Он извинился перед тобой?

— Малыш, твоя сестра не стоит его карьеры. Он прекрасно это понимает. Увы, без меня он никому не сдался.

— Почему?

— Потому что в нашей индустрии решает талант и знакомства.

— Ладно. Ваше дело, — усаживаюсь на своё место и с интересом осматриваю всё. — И как ты это устроил? Когда?

— После того, как ты меня бросила пару дней назад. Я примерно понял, что тебя триггернуло.

— Но это же снова сахарное шоу.

— Нет. Важны же намерения. Мои чисты. И я не жду, что ты меня оценишь из-за этого жеста. Растаешь. Я просто хочу сделать тебе приятно. Всё. Я не сделаю тебе больно. Клянусь!

— Почему? — Я не верю в эту искренность. Не верю, и всё. Тыква обязательно лопнет, и мой принц превратится в беспощадного манипулятора.

— Просто не посмею, — твёрдо заявляет Женя.

— Помнишь, я тебе в Москве сказала, что моей любви хватит нам двоим с головою?

— Помню, конечно.

— Допустим, ты меня перепрошьёшь. Допустим, я тебя прощу, забуду, отпущу. Но во мне нет любви. Ни к кому. Что я тебе дам, если внутри пусто?

— У меня не пусто.

Становится не по себе от его взгляда, интонации, с которой он это говорит. Когда я ему в Москве обещала любить за двоих и никогда его не оставлять, я действовала на эмоциях. Это был порыв. Но он…

Отчего-то верю, что у него не порыв. Он это даже не мне сказал, а себе.

Женя встаёт из-за стола, подаёт мне руку и выводит в центр каюты.

В голове так много мыслей, что всё происходящее уходит на второй план. Я не сразу понимаю, что мы уже движемся по Неве. Не совсем понимаю, что играет музыка. Она вроде есть, а вроде и нет.

Он прижимает меня к себе и начинает вести в танце. Теперь я понимаю, зачем здесь Лекс, он отвечает за музыку. За грустную музыку. Непривычно.

Папина мама сейчас бы пристала ко мне, чтобы я ответила, чьё это произведение. Все её игры с нами в детстве этим ограничивались. И только я слышу что-то классическое, начинаю испытывать стресс и боязнь ошибиться. Ещё и звучание немного электронное.

— Это кто? Мусоргский? — Шепчу Жене.

— Спасибо, конечно. Но это Бессонов, —