Подбегаю к панорамным окнам, бью кулаками по стеклу. Раз, другой. Больно. Хватаю тяжёлый стул и со всей дури швыряю его в стекло. Стул с грохотом отскакивает назад, больно ударяя меня по ноге. Бронированное. Твою мать.

Хромаю по дому, ищу слабые места. Нахожу спуск в подвал, но это не киношный лаз с окном на улицу, а глухой бункер. Или погреб. Темно, прохладно. Идеально для солений.

Соленья… Наверняка мама сейчас открывает на обед очередную баночку огурцов и думает, что дочка счастливо отдыхает в Питере.

Да уж. Слова «счастливо» и «отдыхает» совершенно не вяжутся с той задницей, в которой я оказалась.

Ужасный, мёртвый дом.

Возвращаюсь на кухню. Механически готовлю себе омлет, режу салат. Долго пережёвываю пищу, глядя в окно. Там, за непробиваемым стеклом, шумит лес. Красиво, конечно… И недосягаемо.

Тарелка пуста. Я мою её — медленно, тщательно, до скрипа, просто чтобы убить ещё пять минут. Вытираю насухо. Ставлю на полку. И всё. Больше делать нечего. Абсолютно.

Я обхожу первый этаж по кругу. Второй. Снова первый. Ни одной книги. Ни журнала. Ни газеты. Даже этикетки на бутылках с вином в этом проклятом холодильнике — лаконичные, чёрно-белые, без лишнего текста. Читать нечего. Смотреть нечего. Я пытаюсь найти хоть что-то: ручку, карандаш, листок бумаги, чтобы просто порисовать каракули. Пусто. В ящиках стола — идеальная, стерильная чистота.

В этом доме нет времени. Я не нашла ни одних часов. Только солнце, которое ползёт по паркету мучительно медленно, издевательски. Я сажусь на диван. Встаю. Подхожу к окну. Лес стоит стеной, ветки качаются — там жизнь, там ветер. А здесь — вакуум.

Я всегда любила тишину. Мечтала о ней, когда жила с родителями, когда училась, когда вокруг был шум большого города. Но здесь тишина — это не покой. Это монстр. Она плотная, ватная, она давит на перепонки. Она звенит.

Я слышу, как шумит кровь в ушах. Слышу, как скрипят половицы под моими ногами. Слышу собственное дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох. Слишком громко. Я начинаю считать шаги. — Раз, два, три… тридцать до кухни. Раз, два… сорок до окна. Голос звучит чужим, плоским. Он тонет в высоких потолках, не находя отклика.

Сажусь прямо на пол в гостиной, обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Мне нужно чем-то занять мозг. Хоть чем-то. Вспоминаю стихи из школьной программы — забыла. Таблица умножения? Слишком просто. Пытаюсь вспомнить лицо Лёши. И с ужасом понимаю, что черты расплываются. Зато лицо Рустама — эта его кривая усмешка, эти чёрные, злые глаза — стоит перед глазами, как живое.

— Выходи! — кричу я вдруг. Просто чтобы разбить этот вакуум. — Я знаю, что ты здесь! Камеры, да? Ты смотришь? Тебе весело?! Тишина. Даже эхо не отвечает.

Я ложусь на ковёр, раскинув руки. Рассматриваю потолок. Он белый. Идеально ровный. Ни трещинки, ни пятнышка, за которое можно было бы зацепиться взглядом. Кажется, я начинаю сходить с ума. Прошло всего несколько часов, а мне кажется — дни. Недели. Если он не вернётся сегодня… Если он оставит меня здесь вот так — в тишине, сытую, в тепле, но абсолютно пустую — я просто вскрою себе вены этим чертовым ножом для овощей. Просто чтобы увидеть что-то красное на этом белом фоне. Просто чтобы что-то случилось.

Глава 67

Я лежу на ковре, уставившись в потолок, и вдруг понимаю: это тело — единственное, что у меня осталось. Моё. Не его. Он может взять его силой, может сломать дух, но тело… тело можно укрепить. То, что я так всегда ненавидела — спорт, пот, боль в мышцах, — может стать моим спасением. Не для красоты. Не для него. Для себя. Чтобы выдержать. Чтобы вырваться. Чтобы однажды ударить в ответ.

Я встаю. Медленно. Ноги ещё слабые после всего, но я заставляю их двигаться. Комната большая — ковёр мягкий, стены белые, как больница. Идеальное место для тренировки. Никто не мешает. Никто не видит.

Начинаю с самого простого и банального — приседаний. Руки вперёд для равновесия, спина прямая. Первое — легко. Второе — тоже. Ноги гулят уже после седьмого раза, мышцы бедер наливаются тяжестью, как будто в них залили свинец. После двадцатого — колени дрожат, дыхание сбивается, пот стекает по спине, по вискам. Но я продолжаю. Снова и снова приседаю, считая вслух — тихо, сквозь зубы. Двадцать пять… двадцать семь… тридцать. Мышцы горят, ноги подкашиваются, и я валюсь на ковёр — тяжело, запыхавшаяся, вспотевшая. Лежу на спине, грудь вздымается, воздух входит в лёгкие с хрипом. Пот солёный на губах. Болит всё — бёдра, икры, спина. Но это хорошая боль. Моя боль. Не его.

Я улыбаюсь — тихо, сама себе. Устала. По-настоящему. И в принципе могу немного поспать. Засыпаю прямо на ковре — одеяло не нужно, тело горячее. Сон приходит быстро, без сновидений. Глубокий, как яма.

Когда просыпаюсь — солнце уже высоко, свет льётся через окна, снег за ними блестит. Комната та же. Тишина. Его нет. Я встаю — мышцы ноют, но это приятно. Как напоминание: я жива. Я сильная.

Иду на кухню — босиком, по холодному полу. Заглядываю в холодильник — он забит, как я видела ночью. Три вида соуса: томатный, сырный, какой-то острый. Беру их — бутылки тяжёлые, холодные. Возвращаюсь в комнату.

Стены — идеально белые. Пустые. Как холст.

Я открываю томатный — красный, густой. Макаю палец. Рисую на стене — сначала ветку, кривую, как в осеннем лесу. Потом листья — красные, алые. Добавляю сырный — для ствола дерева, коричневый оттенок. Острый — для теней, для глубины. Рисую деревья, ветки, красные листья — большие, падающие. Руки в соусе, стены пачкаются, но мне плевать. Это мой бунт. Мой след. Мои красные листья — как кровь, как свобода, как осень, которая всё смывает.

Я рисую часами — пока руки не устанут, пока соусы не кончатся. Стены теперь — лес. Мой лес. Где я прячусь.

Сижу на полу, спиной к стене, смотрю на свою работу. Улыбаюсь — устало, но искренне.

А потом взгляд цепляется за шторы высотой до самого потолка, а там приоткрытое окно. Я шагаю к ним, хватаюсь и подпрыгиваю, чтобы залезть на самый вверх. Но вместе со шторами падаю и я, прямо на спину.

Дыхание спирает, не могу пошевелиться. Не знаю, глюки или нет, но в какой — то момент вижу Рустама, в руках красивый комнатный цветок.

— Принес тебе