святых нет. Люди, на которых ты молишься, — такие же порочные твари.

— Я не пытаюсь быть святой! — вскакиваю со стула так, что он падает.

— О, еще как пытаешься… — Рустам встает следом, медленно обходя стол. — Ты считаешь себя грязной по сравнению с ними. Думаешь, они добились многого, а ты — пустое место. Я видел этот стыд в твоих глазах каждый раз, когда ты кончала. Словно ты совершаешь преступление. Ты посадила меня не потому, что я был виноват, а чтобы выслужиться перед ними. Очистить совесть перед «высшим судом» твоего Сладенького. А теперь хочешь знать правду о своих братьях?

— Не хочу! Я больше ничего не хочу знать!

— Кирилл с детства был влюблен в Аню. И убил ради неё человека. Забил до смерти. Дело, конечно, замяли…

— Замолчи! Это ложь! — выкрикиваю я, но внутри что-то предательски дрожит.

В памяти всплывает тихий вечер на веранде, мне тогда двенадцать. Кирилл сидит в тени, пьяный, и тихо рассказывает, что только благодаря Лене ему перестали сниться кошмары о том, как он превращает в мясо лицо человека. Тогда я подумала, что речь о школьной потасовке.

— А Марк? — Рустам продолжает пытку. — Поспорил на толстушку Дашу. А потом слил их секс всему вузу. Она повесилась, пусть он потом её и спас.

Даша. Я вспоминаю обрывки их ссор о сумасшедшем доме, об армии, куда Марка отправили, чтобы он не сел. Пусть так. Пусть все они ублюдки не лучше Рустама, но они — моя семья, а он хладнокровно выворачивает их жизни наизнанку.

Я не выдерживаю. Шагаю к нему и наотмашь леплю пощечину. Звук удара сухой, как выстрел. На щеке Рустама вспыхивает пятно, но он даже не моргает.

— А твой отец… Он спал и с твоей матерью, и с сестрой. Одновременно.

Вторая пощечина приходится в ту же щеку. Ладонь жжет, но Рустам не шелохнется. Он смотрит на меня сверху вниз с жуткой, плотоядной симпатией.

— Ты ублюдок. Ты дьявол, Рустам. Ты хочешь, чтобы все вокруг стали такими же мразями, как ты…

— Все и так такие, Оля. У каждого скелет в шкафу. Твой скелет — это я. Ты слишком невинна на их фоне. Это тебя и губит.

Я замираю, глядя в его темные, абсолютно спокойные глаза. В них нет лжи. Только ядовитая правда, которую я годами заметала под ковер своего обожания. Я ведь любила их. Всех. И Кирилла, и Марка. Если бы они признались, что они не святые, я бы все равно их любила. Но они выбрали ложь.

И вот теперь передо мной стоит человек, который единственный не побоялся вывалить эту грязь мне в лицо. Он не щадит меня.

— И тебе хочется спустить меня на свой уровень? — мой голос тихий, безжизненный.

— Мне хочется, чтобы ты призналась, — он сокращает расстояние, его дыхание касается моих губ. — Вчера ты хотела меня до дрожи. Ты злилась, когда я ушел. Ну? Скажи это. Скажи правду хотя бы себе.

Я смотрю на него долгие секунды. Если я сейчас скажу это, я разрушу остатки той Оли, которая верит в добро. Но та Оля уже мертва. Впереди меня ждет неделя тишины, пустые комнаты и соус на стенах. Если это всё, что мне осталось, я заберу у него хотя бы этот момент.

— Да! — срываюсь на крик. — Да! Да, я хотела тебя!

Вот и всё. Я призналась себе, что такая же гнилая. Призналась, что жалела, когда посадила его, и втайне надеялась, что он вернется. Что Леша был лишь жалкой попыткой вернуться в образ «правильной Оли».

— Всё? Я призналась. Теперь можно я пойду? Видеть тебя не могу!

Рустам реагирует мгновенно.

Рывок — и я прижата к нему, его пальцы жестко впиваются в затылок. Он целует меня — грубо, сминая губы, словно ставя клеймо. Свободной рукой одним движением смахивает всё со стола: тарелки разлетаются, обливая всё соусом. Ему плевать на порядок. Ему нужно было только мое признание.

Он укладывает меня на стол спиной.

Твердое дерево, холод до костей. Одежда летит в сторону, пуговицы с треском катятся по плитке. А я даже не думаю отталкивать его. Наоборот… тяну руки, чтобы скорее освободить его от лишней одежды.

Я охаю, когда он входит в меня. Сразу, на всю длину.

Тело отзывается болезненным восторгом. Я сжимаю его внутри себя, чувствую каждую вену, чувствую, как головка распирает меня у самой матки. Это чувство — дикое, злое — приносит свободу. Оно выжигает страх и вину.

Нет больше «правильной» Оли Синицыной.

Есть только женщина на этом столе, чья кожа горит от прикосновений врага. Я сама открываюсь навстречу этой боли, сама вцепляюсь в его плечи. Пусть это будет грязью. Пусть это будет моим осознанным выбором, а не их припудренной ложью.

Рустам не церемонится. Его ладонь накрывает мою грудь, сминая её так, что в глазах плывут искры. Он вбивается на полной скорости, жестко, по-хозяйски. Дерево стола холодит спину, создавая безумный контраст с жаром внутри.

В этом ритме наступает тишина. Голоса родственников смолкают, заглушенные хриплым рычанием Рустама.

— Вот так... вот так, маленькая, — выдыхает он, обжигая шею. — Втягивай меня... всасывай меня своей тугой дырочкой. Слышишь, как ты течешь? Вся извозилась в мазне и в моей смазке. Настоящая шлюха.

Слова не жалят — подстегивают. Я выгибаюсь навстречу, желая, чтобы он заполнил меня всю. Кажется, еще пара фрикций — и он кончит, а мы снова разойдемся по углам своего одиночества.

Но вдруг он резко замедляется. Рустам обхватывает меня за бедра, приподнимает, заставляя обвить его талию ногами, и натягивает меня на свой член — медленно, глубоко.

— Мне, чтобы кончить, хватит пары движений, — шепчет он, ведя носом по моей челюсти. — Можем закончить сейчас, а можем растянуть удовольствие... Хочешь, чтобы я тебя еще помучил?

— У меня есть выбор? — мой голос срывается на стон.

— Конечно. Я же не зверь, Оля.

Я смотрю в его глаза — темные, насмешливые. В этот момент я ненавижу его так же сильно, как хочу.

— Очень жаль... а я думала, что зверь.

Сама не понимаю, что несу, но по его зрачкам вижу — он ждал именно этого. Рустам срывает меня со стола и несет в гостиную. Бросает на ворс ковра.

Одним рывком переворачивает меня на колени и наматывает волосы на кулак, вжимая мой затылок в свою грудь.

— Потом не ной, — хрипит он на ухо.

Он врывается сзади — мощным, сокрушительным толчком. Рустам раскачивается с длинной амплитудой. Каждый вход — как выстрел. Он берет