меня грубо, превращая всё в первобытное совокупление.

Я только успеваю хватать воздух.

Мир сужается до ворсинок ковра под пальцами. Скорость растет, движения становятся яростными. Пружина внутри меня лопается с моим визгом.

Оргазм накрывает, выгибая меня в его руках.

Он кончает долго, надрывно, вжимаясь в меня до последнего миллиметра.

И если внизу всё горит огнем, лицо он охлаждает почти нежными поцелуями. Короткие касания к вискам, к мокрой щеке... это пугает сильнее грубости. Это мешает его ненавидеть.

Рустам тяжело выдыхает и валится на спину, увлекая меня за собой.

Я оказываюсь сверху, распластанная на его груди. Его пальцы, минуту назад сжимавшие волосы, теперь ласково перебирают пряди.

Пытка продолжается. Он заставляет меня чувствовать его тепло и тяжелое дыхание. И эта форма пытки мне нравится гораздо больше. В этой близости нет места лжи. Только его кожа, моя тишина и наше общее падение.

Глава 70

Мы еще несколько минут лежим в полной темноте, вслушиваясь в прерывистое, рваное дыхание друг друга и гулкий стук сердец.

Тишина после такого взрыва всегда кажется оглушительной.

Она рождает мысли — ядовитые, ненужные, лишающие покоя. Но одна из них, самая главная, связывает в тугой узел всё то, что вывалил на меня Рустам несколько минут назад.

— Ты ничего не сказал про Лешу, — мой голос звучит глухо. — Про всех сказал, а про него — ни слова.

Рустам молча встает. Его нагота в полумраке спальни кажется вылитой из темного металла. Он уходит, а возвращается через минуту с бутылкой вина и двумя бокалами. Пробка выходит с характерным хлопком. Он наливает сначала мне, затем себе.

— А повод? — я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как простыни липнут к коже. — А разве нужен повод, если удовлетворил такую красивую девушку?

— Ну, тогда ты бы уже давно сбился со счета, — язвлю я.

Рустам лишь усмехается. Он пьет жадно, а я просто смачиваю горло. Вино терпкое, тяжелое, оно оседает на языке вкусом перезрелой вишни и горечи. Но это не тот ответ, который я ждала.

— Неужели ты на него совсем ничего не раскопал?

— Ничего, — отрезает он, глядя в окно. — Он правда хороший парень. Идеально тебе подходит.

«Хороший парень, который мне подходит», — эхом отзывается в моей голове. Если у врага нет слабости, если скелета в шкафу не существует — его нужно создать.

Рустам не говорит этого вслух, но это читается между строк. Я всё поняла. Он нашел идеального надзирателя.

Мужчину, который будет меня контролировать, подходящего по всем параметрам, включая эти чертовы гороскопы. Нашел его, чтобы быть уверенным: я не свяжусь с реальным соперником.

Если так, то вся его бравада о моих родственниках была лишь попыткой обелить себя. Но зачем?

Зачем ему мое прощение, если через несколько дней я стану для него лишь «уроком о женском вероломстве»?

— Как тебе вино? — спрашивает он, прерывая мои мысли. «Ты трусливый ублюдок, который боится сказать мне правду в лицо, хотя полчаса назад запихивал её в меня ложкой», — хочу ответить я, но вместо этого просто киваю.

— Вкусное. Скажи… тебя насиловали в тюрьме?

Рустам резко выплевывает глоток. Его лицо искажается.

— Это что за вопросы, Оля?

— Просто стало интересно. Может, ты такой обиженный на мир, потому что тебе было там слишком тяжело?

— Нет, меня не насиловали, — цедит он сквозь зубы. — Хотя ты, наверное, разочарована.

— Совсем чуть-чуть, — усмехаюсь я.

— Сучка...

В следующую секунду мне в лицо летят брызги вина из его бокала. Я вскрикиваю, отплевываюсь, но он уже нависает сверху. Его губы накрывают мои, и мы смотрим друг другу в глаза так близко, что я вижу каждую золотистую искру в его карих зрачках.

— Думала обо мне? — хрипит он. — Непозволительно часто.

Он слизывает капли вина с моего лица, с шеи, медленно спускаясь к груди. Я не прикрываюсь. Стыдливость потеряла смысл в этой комнате. Более того — я сама беру бутылку и тонкой струйкой лью вино на его широкую грудь. Слизываю сладкие капли с его кожи, спускаясь к животу. Я пьянею не от алкоголя, а от этой извращенной власти над ним и над своими желаниями.

Когда я обильно поливаю член вином и касаюсь его языком, Рустам стонет, зарываясь пальцами в мои волосы.

Он удерживает мою голову, направляя, пока я вожу кончиком по всей длине, по тугим венам, чувствуя его пульсацию. Но он не дает мне закончить. Рывком толкает на кровать и выливает остатки вина мне между ног.

Я вскрикиваю от резкого холода, но следом приходит жар. Его язык действует неистово, жадно, словно он намерен выпить этот «бокал» до последней капли. Тело наполняется истомой, наслаждение внутри закручивается в цунами.

— Да… да, вот так! — я вцепляюсь в его короткие волосы, выгибая бедра. Разрядка накрывает в тот момент, когда он входит в меня — одним мощным толчком. Я сжимаю его тугим кольцом, пульсируя, высасывая из него силы.

— Олька… какая ты узкая… Да, высасывай меня до дна…

* * *

Утро встречает нас тяжелой головой и липкой кожей. — Оль, от тебя воняет, — ворчит Рустам, разлепив глаза.

— На себя посмотри, педант… Слезь с меня, задушишь.

Он не слушает. Сгребает меня в охапку и несет в душ. Судя по тому, как настойчиво его плоть упирается мне в бедро, мыться мы будем долго.

Позже, на кухне, под хруст тостов, я решаюсь спросить:

— Опять уедешь?

— Нет. Сегодня я в твоем полном распоряжении.

— Ну, не будем же мы весь день валяться в постели?

— Боже, сколько возмущения! — хохочет он. — Нет ничего плохого в праздном безделье, прерываемом сексом.

Я замираю с куском хлеба в руке.

— А завтра? А послезавтра? Какие у тебя планы на меня, Рустам? Держать здесь, пока не сотрешь меня в кровь? Пока я не начну валяться в ногах, готовая на любую прихоть? Ты ошибся. Правда о моих родственниках не изменила мой характер.

Он перестает смеяться. Смотрит на меня долго, серьезно.

— Знаю. Вариантов у нас два, Оль. Еще сутки трахаемся и разбегаемся, как я и планировал. Либо прямо сейчас уезжаем отсюда как пара. Ты же приняла меня? Мое несовершенство… Будем вместе. Я всё для тебя сделаю.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается.

— Я предпочту остаться уроком о женском вероломстве.

Глава 71. Рустам

Самое паршивое — это давить в себе зверя, когда он уже хрустит твоими же ребрами, просясь наружу. Порыв один: вмазать. Выбить эту гребаную надменность из её глаз.