познакомилась с Селин, — звучит прямо у меня за ухом его голос, тихий и насмешливый. — Она была настоящим огоньком, эта француженка. Амбициозная. Думала, что выйдет за меня замуж.»

Я отползаю в сторону, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Как, чёрт возьми, он оказался здесь так бесшумно? Где лестница? Люк? Я лихорадочно щёлкаю зажигалкой снова, и пламя, вспыхнув, отбрасывает на его лицо, склонившееся ко мне, адские, прыгающие тени. Этот извращенец стоит прямо передо мной, ухмыляясь, глядя на меня сверху вниз, как волк, который загнал добычу в самый угол логова и теперь не спешит.

«Роланд обожал смотреть, как я трахаю её, стоя на четвереньках прямо здесь, на этом полу, — мурлычет он, и его глаза блестят в свете пламени. — Ничтожный ублюдок каждый раз кончал в свои рваные штаны, прячась в темноте. Жалкое зрелище.»

Я отступаю ещё на шаг, поднимая зажигалку между нами, как оберег, как щит от нечистой силы.

— Держись от меня подальше, — шиплю я, и голос мой звучит хрипло, но твёрдо.

Рочестер делает медленный, неспешный шаг вперёд, и в его тёмных, бездонных глазах отражаются крошечные блики пламени, будто там, в глубине, тоже горят костры.

«Роланд всегда мне завидовал, знаете ли, — продолжает он разговор, будто мы старые приятели. — Я тот, кто всегда брал то, что хотел. Кто заполучал женщин, власть, уважение. А этот простак, этот слабоумный братишка мог только пускать слюни и трогать себя в углу, наблюдая за настоящим мужчиной. Но, кажется, в конце концов он всё-таки добился своего. С вами.»

Я кривлю губы в подобие улыбки, в которой нет ничего, кроме ненависти.

«Подозреваю, что в первый раз он всё испортил, — говорит Рочестер, делая вид, что задумался. — Он плакал у вас на руках после? Вам пришлось его утешать, убеждать, что эти его «десять секунд» — это нормально для взрослого парня? Что грубость — это и есть проявление страсти?»

Он смеётся — низко, раскатисто, и этот звук, полный презрения, действует мне на нервы, как наждачная бумага.

— Кажется, ты ужасно, патологически одержим сексуальной жизнью своего брата, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Это почти как ревность. Или зависть.

Его улыбка становится шире, хищнее, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы.

«Ревность? К этому уроду? — он фыркает. — Нет, дорогая. Я просто планирую дать ему последний, ценный урок. Показать Роланду, как именно нужно правильно, с расстановкой, доставлять удовольствие женщине. Чтобы он запомнил.»

Моё сердце делает в груди болезненный, неровный скачок.

— Он… жив? — вырывается у меня вопрос, прежде чем я могу его сдержать.

«Как всегда, цепляется за жизнь, как упрямый таракан, — отвечает Рочестер с лёгким вздохом. — И, я уверен, с нетерпением ждёт возможности занять место в первом ряду, когда я буду трахать тебя прямо до смерти. Чтобы видеть всё в деталях.»

— Заткнись! — кричу я, отступая назад, пока мои плечи не упираются в холодный, шершавый камень стены. — Только не говори, что тебя возбуждает сама мысль, что он будет на это смотреть!

Рочестер снова смеётся, и в этом смехе слышится не просто насмешка, а что-то гнилое, разъедающее душу.

«А ты, что, действительно запала на этого придурка? — удивлённо поднимает он бровь. — На этого полуживотное, которое даже говорить-то толком не научился? Какие же у вас, мисс Берлингтон, низкие стандарты.»

— Лучше быть с тем, в ком есть хоть капля человечности, чем с садистом, которому нужно насиловать и убивать, чтобы почувствовать своё жалкое превосходство! — выплёвываю я, и каждое слово обжигает губы.

«Как мило. Как трогательно, — говорит он, и его голос становится ледяным. — Знаешь, что я сделаю? Я вырву твоё ещё трепещущее сердце и подам его ему на блюдечке. Пусть полюбуется на то, во что влюбился.»

И он бросается вперёд.

Я отскакиваю в сторону, инстинктивно, и врезаюсь спиной во что-то, что с отвратительным, сухим стуком рассыпается вокруг меня. Это ещё одна груда костей — рёбра, позвонки, длинные кости конечностей — они разлетаются по каменному полу, подпрыгивая и звеня. Я спотыкаюсь, колено ударяется обо что-то твёрдое и округлое. Это ещё один череп. Он откатывается в темноту, его пустые глазницы на мгновение задерживаются на мне, прежде чем исчезнуть.

«А, ты нашла Берту, — комментирует Рочестер, будто экскурсовод. — Она перестала быть весёлой после того, как окончательно сошла с ума. Пришлось прекратить её страдания.»

Ярость, горячая и слепая, вспыхивает у меня в груди, сжигая остатки страха. Всё, что Роланд рассказывал о своём брате, была чистейшей правдой. Рочестера не устраивало просто использовать женщин, заставлять их работать до изнеможения, — ему нужно было ломать их, дробить разум, наблюдать, как гаснет свет в глазах, прежде чем потушить и саму жизнь. Мои пальцы, скользя по полу, натыкаются на что-то длинное, тяжёлое, похожее на большую кость — возможно, бедренную. Я сжимаю её, чувствуя под пальцами шершавую, пористую поверхность. Я говорю себе, что это дубинка. Просто дубинка.

— Ты жалкий, ничтожный психопат, — говорю я сквозь стиснутые зубы, поднимая кость. — И я тебя, блядь, убью. Здесь и сейчас.

«Палки и кости могут сломать мне кости, мисс Берлингтон, — парирует он со скучающим видом. — Но слова никогда не обидят. А теперь, довольно болтать. Ползи к своему хозяину. На колени.»

— Иди к чёрту, — огрызаюсь я, отступая дальше вдоль стены.

Ухмыляясь, он медленно, демонстративно расстёгивает ширинку своих идеально сидящих брюк.

«Я сам тебя туда отправлю. На колени. Рот нараспашку. И не вздумай кусаться, а то останешься без зубов.»

Тошнота, острая и неконтролируемая, скручивает мой желудок в тугой узел. Я перевожу взгляд с его обнажающегося члена на тонкую полоску серого света сверху, от люка. И вдруг замечаю нечто — слабый, едва различимый луч падает не только прямо вниз, но и немного в сторону, высвечивая наполовину скрытые в тени каменные ступени. Они ведут не наверх, к люку, а куда-то вбок, в глубину подвала, к массивной, низкой двери, укрепленной железными полосами. В моей голове, отчаянной и работающей на пределе, рождается план. Глупый, самоубийственный, построенный на воздухе. Но это всё, что у меня есть.

— Почему бы тебе не прийти сюда и не заставить меня? — говорю я, собирая в кулак всю свою ненависть, всю непокорность, чтобы голос звучал вызовом, а не страхом. — Или ты только и можешь, что