Он смеётся, тихо и раскатисто, но в его глазах мелькает что-то новое — раздражение. Оскорблённая гордыня.

«С удовольствием, дорогая. С огромным удовольствием.»

Поглаживая свой член одной рукой, он делает уверенный шаг вперёд, его другая рука тянется, чтобы схватить меня за волосы, притянуть к себе.

И в этот момент, прежде чем его пальцы впиваются в мои пряди, я взмахиваю тяжёлой костью, как бейсбольной битой, со всей силы, на которую способна.

Удар приходится ему в висок. Раздаётся глухой, кошмарный хруст — не кости, а самой бедренной кости, что ломается пополам в моих руках. Рочестер издаёт нечеловеческий, хриплый звук, больше похожий на рык, и отшатывается, пошатываясь. Мысленно извиняясь перед Бертой, чьи останки я осквернила, я вонзаю в него зазубренный, острый край сломанной кости, целясь в горло.

Кость входит в мягкие ткани с сопротивлением, и тёплая, липкая влага обжигает мои пальцы. Рочестер с ревом отшатывается назад, хватая себя за шею, из которой уже сочится тёмная, почти чёрная в этом свете жидкость.

«Ты жалкая, грязная сука! Я сдеру с тебя кожу живьём!»

Я не жду, чтобы проверить, насколько рана серьезна, смертельна ли она. Я разворачиваюсь и бегу через подвал, спотыкаясь о кости и хлам, к тем самым каменным ступеням и массивной двери. За спиной я слышу, как он, рыча и хрипя, как раненый зверь, пытается преследовать меня. Мои ноги находят ступени, я взлетаю по ним, и вот уже мои ладони упираются в холодное, тяжёлое дерево, укреплённое железом. Я наваливаюсь на него всем телом, проваливаюсь внутрь и с силой захлопываю её за собой, отрезая себя от того ада.

С этой стороны темнота ещё гуще, воздух ещё спёртее. Мои пальцы скользят по грубой поверхности двери, нащупывая массивный железный засов. Я с трудом сдвигаю его, чувствуя, как ржавчина скрипит под пальцами, и задвигаю на место как раз в тот момент, когда Рочестер с рёвом врезается в дверь снизу. Древесина содрогается от удара, но выдерживает.

«Открой эту чёртову дверь, тварь!» — кричит он, и его голос, хриплый от ярости и боли, пробивается сквозь толщу дерева. Дверь снова сотрясается от нового удара.

Я отступаю, прислоняясь спиной к чему-то твёрдому, пытаясь отдышаться, осмотреться. Дрожащий свет зажигалки выхватывает из мрака знакомые очертания — те же гниющие стены, ту же сломанную мебель, что были в хижине до того, как я провалилась. Окна здесь расположены высоко под потолком, их стёкла покрыты такой толстой коркой грязи и паутины, что через них не проникает ни луча света. С таким же успехом они могли бы быть заколочены досками.

Подожди. Мысль бьёт, как током. Рочестер дал мне этот чёртов ключ!

«Я заставлю тебя молить о смерти! Твоё унижение, твои мучения будут такими, что страдания Роланда покажутся ему детским пикником!» — его крик прорезает дверь, искажённый, но не менее ужасный.

Дверь снова хлопает, когда он наваливается на неё, и старые петли стонут под его весом и яростью.

Не думая, повинуясь лишь слепому инстинкту, я бросаюсь обратно к двери. Мои дрожащие пальцы нащупывают замочную скважину — старую, большую, ржавую. Я вставляю в неё ключ, тот самый, что он бросил мне в насмешку. Он входит туго. Я поворачиваю его, прилагая всю силу, и слышу скрип, щелчок. Замок поддаётся.

Я дёргаю ручку, и дверь со скрипом отворяется внутрь, врывая в спёртый воздух комнаты поток ночного воздуха, пахнущего сырой землёй, яблоками и свободой. Как только я собираюсь выскочить наружу, раствориться в этой спасительной темноте, с другой стороны двери раздаётся крик — не ярости уже, а чего-то другого, более примитивного.

«Выпусти меня!» — кричит он, и в его голосе отчаяние начинает пересиливать злость.

Нет. Я замираю на пороге. Нет, я не могу просто уйти. Бегство лишь продлит этот кошмар. Оставит его здесь, раненого, но живого. Он найдёт способ выбраться. Он найдёт Роланда. Он будет продолжать. Следующей жертвой может стать кто угодно. Адель. Какая-то другая невезучая женщина.

Есть только один способ убедиться, что он никогда больше не причинит вреда Роланду, мне или кому-либо ещё. Только один способ положить конец его тирании раз и навсегда.

Мне нужно заставить этого монстра замолчать. Навсегда.

Обернувшись, мой взгляд падает на угол комнаты. Там, среди хлама, стоит канистра — большая, ржавая, но целая. Я подбегаю к ней, поднимаю — она почти полная, тяжёлая. Я откручиваю крышку, и едкий, знакомый запах керосина ударяет мне в нос. Не раздумывая, я начинаю лить густую, маслянистую жидкость на прогнившие стены, на груду старой мебели, на пол. Я выливаю добрую половину на саму дверь, в щель под ней, и, подбежав к зияющему люку, выливаю остатки вниз, в ту самую яму, где лежат Селин и Берта и где, возможно, сейчас пытается подняться Рочестер.

Вернувшись к перевёрнутому столу, я в панике роюсь в обломках, в пыли, и мои пальцы натыкаются на маленькую картонную коробку. Спички. Дрожащими, окровавленными пальцами я достаю одну, чиркаю ею о грубую древесину стола. Спичка вспыхивает, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

«Я заставлю тебя валяться в собственной грязи, пока ты не забудешь, что когда-то был человеком! — доносится из-под пола его голос, но теперь в нём слышится не только ярость, но и… беспокойство. — Ты не умрёшь, как остальные! Твоя тюрьма будет здесь, и она будет держать тебя в моей власти до конца твоих дней!»

Я смотрю на маленькое пламя в своих пальцах, на эту крошечную, хрупкую точку тепла и света в море тьмы.

«Передавай привет брату Мэтью в аду, — шепчу я, и мои слова тонут в тишине комнаты. — Может, вы там поладите.»

И я роняю спичку.

Пламя, жадное и стремительное, охватывает пропитанный керосином пол и бежит по стенам, как живое существо, обдавая мою кожу волнами сухого, обжигающего жара. Я выбегаю в прохладную, свежую ночь, выдёргивая ключ из замка и с силой захлопывая дверь за собой. Я поворачиваю ключ, запирая её накрепко. Из-под двери тут же начинает валить едкий чёрный дым.

Внутри огонь распространяется с пугающей скоростью, пожирая десятилетия гниения, пыли и зла. Оранжевый свет начинает мерцать в грязных окнах, сперва слабо, потом всё ярче, превращая их в слепые, горящие глаза. Из щелей вокруг двери вырываются языки пламени.

Некоторые монстры, — думаю я, отступая и чувствуя жар на лице, — заслуживают только одного конца. Они заслуживают того, чтобы сгореть в огне, который сами