пытаешься спасти нас. И для этого ты готова была вломиться в жизнь моей матери, вывернуть наизнанку наше с ней прошлое... чтобы просто не признавать, что ты мне больше не нужна. Что я сам принял решение уйти. И это решение — моё, а не следствие травмы, нанесённой матерью. Ты перекладываешь ответственность. И это... это самое низкое, что ты могла сделать.

Женя медленно подходит ко мне вплотную. Его лицо искажается холодной, беспощадной яростью. Впервые мне страшно в его присутствии. Я не знаю, что он сделает дальше.

— Я… — Хлопаю ресницами и смотрю на него с мольбой.

— Добро пожаловать в мой мир. Как пафосно! А ты знаешь, что я в твоём мире вижу? Я вижу, что ты отчаянно ищешь оправдания. Не для меня — для себя. Ты не можешь принять, что и ты — причина нашего расставания. Что это твоя ложь про Фару, твоя попытка отомстить мне за Олю, за ту блонду, за твой первый раз... что не это вот всё — добило нас. Тебе проще поверить, что во всём виновата мама. Тем более больная мама. Что это она сломала меня, а не ты. Ты то — мой ангел-хранитель. Моя муза и спасительница всепрощающая. А следовательно, и я тебе должен всё прощать. Ты приехала к моей матери не чтобы спасти меня. Ты приехала, чтобы спасти себя от чувства вины. Чтобы переложить ответственность за наш пиздец с больной головы на другую больную голову. Ты снова играешь в свои игры. Только на этот раз ставка — моя мать. Это отвратительно, бемби!

Мне нечего ему возразить. Мне стыдно. Мне горько. Он же прав.

— Я... я просто хотела...

— Ты хотела меня вернуть. Грязно вернуть. Я ухожу. Со всем этим дерьмом. С твоей правдой, с её правдой и с тем, что мы с тобой друг друга уничтожили. Без помощи моей матери. Не забывай об этом.

Я только сейчас замечаю Егора, так и застывшего у двери.

— Жоржик, собери по-братски мой шмот. Я заберу на днях. Покидай всё.

Женя обувается и хлопает дверью. Я действительно уничтожена.

55. В Татьяну как дитя влюблён

POV Бес

— Бес, я в ауте. Мне надо поспать хоть пару часиков. Можно утром досведу? Я скину тебе весь материал.

— Иди, бро. Я посижу ещё до отлёта, — отправляю звукаря домой, надеваю наушники, смотрю в монитор и понимаю, что сам уже в ауте.

Шесть утра. Сколько я тут торчу? Сутки? Даже больше. Откидываюсь на кресло, прикрываю глаза, а всё равно рябь не уходит. Так и сорваться недолго.

Встаю, нахожу свои капли для глаз, ложусь на диван, но понимаю, что не могу спать. Надо с матерью встретиться до отлёта. Похуй вообще, что скажет. Я не прощу себе, если не увижу её больше живой.

Выключаю компы, гашу свет в студии и выхожу на утренний холодный воздух. Глаза не сразу привыкают к естественному свету, и я курю с закрытыми.

Сажусь в тачку и мчу на родной район. Последние годы старался там не появляться, но доезжаю на автомате. Паркую тачку на папином месте, оно свободно, но выйти не могу.

Травлю свои лёгкие, не открывая окон, и гоняю по кругу слова Таты. Мать реально ей это всё выдала? Пиздец лютый.

К чёрту. Надо срывать пластырь.

Я не помню код от подъезда, но пальцы с первой попытки вводят нужный. Поднимаюсь на свой этаж и звоню.

Дверь открывается почти сразу, будто она меня ждала.

В мамином взгляде ни капли удивления. Нет в ней и прежней радости с теплотой. Одна усталость. Она похудела. Бледная. Сливается с белыми стенами прихожей, а её тёмно-синий халат только подчёркивает это дыхание смерти, как выразилась Бемби.

— Она рассказала, — тихо констатирует мама.

Киваю и захожу домой. Раньше здесь пахло едой и уютом. Сейчас стерильно, вообще ничего.

Прохожу в гостиную, не разуваясь, скидываю куртку. Сажусь на диван на место, где всегда сидел. Мама садится в своё кресло.

— Зачем ты пришёл, Женя? — Спрашивает, не глядя на меня. Делает вид, что за окном что-то более интересное. — Что хочешь сказать? Что я предала тебя? Не имела права? Не утруждай себя.

— Нет. Чтобы сказать, что ты ошиблась. Твой план не сработал.

— Ты выжил, — мама переводит наконец взгляд на меня. — Ты сильный.

— Я не сильный, я сломленный, — отрезаю, и мой голос резонирует с моими словами. Голос слабака. — И я ломаю других. Ты хотела уберечь меня от боли? В итоге я кайфую, когда сам её причиняю. Ты не подарила мне ненависть как топливо. Ты подарила мне схему, как ломать тех, кто тебя любит. Я повторяю за тобой.

— Я… не думала, что, — мама что-то блеет.

— Ты не думала, — перебиваю. — Ты решила. Как Бог. — Встаю с дивана и отхожу к окну. Смотреть на неё невыносимо. — Я не буду тебя винить. На это нет сил. Я потратил их все.

— Что же ты хочешь? — Её голос становится шёпотом.

Оборачиваюсь. Смотрю в её глаза. В них нет ничего. Нет той любви, которую я видел всю жизнь. Одна пустота.

— Я хочу забрать своё право. Право быть рядом, если я захочу. Или не быть. Право звонить или не звонить. Право решать самому. Ты отняла его у меня тогда. Я пришёл его вернуть. Я не прощу тебя! Не сейчас. Может быть, никогда. Но я прекращаю эту бессмыслицу. Прекращаю борьбу. С тобой и с самим собой. Я улетаю в Эл Эй. Может, навсегда. Не решил. Но я буду тебя навещать. В любом случае. Не для того, чтобы утешать тебя, жалеть, винить. А для того, чтобы быть рядом. Потому что ты — моя мать. И это — единственная правда, в которой я уверен.

Мне не нужен её ответ. Хватаю куртку с дивана и выхожу.

— Женя! — Окликает меня у самой двери.

Останавливаюсь, не оборачиваясь.

— Она… Танечка… Она любит тебя.

В её голосе впервые слышится что-то человеческое. Сожаление. О том, что именно чужой девушке пришлось расхлёбывать последствия её материнской «любви». Перегнул с Бемби. Жёстко перегнул. Малыш, малыш.

— Да, — коротко бросаю.

Кажется, я даже не закрываю за собой дверь. Прыгаю по ступенькам и выбираюсь наружу. Делаю глубокий вдох. Воздух обжигает лёгкие. Будто впервые за два года просто дышу воздухом, а не ненавистью. Просто воздухом. Горьким и свободным.

Закуриваю и сразу же тушу. Не хочу. Надо тачку завезти в паркинг и забрать чемоданы из дома.

— Жорж, — тормошу брата, — я был