холоден и жесток. Его забота о моих чувствах меня добивает. Он до сих пор их бережёт. Ему не всё равно. Его забота даёт надежду, крохотную, но даёт.

— Это твоя квартира, тебе не за что извиняться. Спасибо, что не выгоняешь меня, — говорю очевидные вещи и не выдерживаю зрительного контакта с ним. Опускаю глаза и направляюсь в гостиную. Чувствуется неловкость между нами, и я не хочу ему мешать. — Я... Я была у твоей мамы.

Я абсолютно чётко понимаю, что сейчас ставлю точку в наших отношениях. Окончательную. Он меня за это не простит. И я готова к этой жертве. Правда важнее нас, меня, его. Он заслуживает её знать.

— Что ты сказала?

— Я только что от твоей мамы, — я встречаюсь с его цепким взглядом и пугаюсь. Набираю воздуха и выкладываю, как на духу. — Я узнала кое-что. И я обязана тебе это сказать. Потому что ты заслуживаешь правды. Всей. Чтобы самому решать, что с ней делать. У твоей мамы рак мозга. Она скоро умрёт. Поэтому она тебя выгнала. И Егора. Чтобы вы не видели её болезни.

— Это какая-то очередная больная шутка? — Его тон пропитан брезгливостью ко мне.

— Нет. Клянусь!

Женя пятится от меня, его взгляд становится остекленевшим. Он застывает в нерешительности и начинает долбить в дверь брата.

— Жорж!

— Чо? — Егор выглядывает и снимает наушники. Смотрит на нас подозрительно.

— Ты жил с ней. До самого конца. Ты ничего не заметил? Ничего? Головные боли? Таблетки? Слабость? — Женя хватает Егора за плечи и начинает трясти. Я боюсь пошевелиться и с ужасом смотрю на его боль, рвущуюся наружу.

— Чо? О чём ты?! — Егор болтается в его руках, как жалкая тряпка.

— О маме, блядь! У неё рак!

— У мамы рак? — Егор теряется, в его глазах шок и растерянность, и Женя выпускает его. — Она... Она была не в себе после развода и твоего ухода, все это знают! А десятый и одиннадцатый класс я закончил экстерном. Она постоянно меня в кэмпы отправляла. Сам знаешь. Я видел-то её раз в несколько месяцев. Я не знаю. Какой рак?

Парни смотрят друг на друга и молчат. Даже боюсь представить, о чём они думают, что они чувствуют.

Женя съезжает по стене и медленно достаёт телефон. Между нами несколько метров, но я вижу, как его пальцы дрожат. Он пытается что-то набрать, но у него не получается. Предложить ему помощь? Боюсь.

— Сири, позвони папе, — вызывает Женя голосового помощника и включает громкую связь. Он даже не может держать телефон. Кладёт его на пол и бьётся головой о стену, пока мучительное ожидание сопровождается долгими гудками.

— Да, Жень, привет! — Раздаётся мужской голос на фоне детского смеха.

— Ты знал? — Жёстко спрашивает Женя.

— Ты о чём?

— У мамы рак. Глиобластома. Она умирает.

Их отец молчит. Слышно, как он уходит в другое помещение.

— Что? Какая глиобластома? О чём ты? Лиза... Я не в курсе никакой глиобластомы. Это что, её новый бред?

По голосу отца очевидно — он не знает.

Женя вешает трубку, не прощаясь. Поднимает на меня взгляд. В его глазах страх. Впервые его таким вижу.

— Как она... выглядит? — сдавленно спрашивает, но я чувствую в этом вопросе его беспокойство и тревогу.

— Красивая. Ухоженная. Идеальный блонд, холёная кожа, шикарная улыбка, — говорю это и понимаю, что вряд ли его интересует её причёска. — Но знаешь… Я почувствовала дыхание смерти. Я не знаю. Может, накручиваю себя. Взгляд пустой.

— Что именно она тебе сказала?

Молчу, подбираю слова. Её речи я, наверное, не забуду никогда и смогу пересказать слово в слово.

— Она не оправдывалась. Она не просила простить. Она сказала... что хотела подарить вам ненависть вместо жалости. Она... она решила, что так будет лучше. Что лучше, чтобы вы её ненавидели сильную, чем жалели беспомощную. Она сказала... что не хотела быть обузой. Что лучше быть сильным врагом, чем слабой жертвой в глазах своих детей. Это жесть. Я не оправдываю её. Я ненавижу её за этот выбор. Но... Это была не просто жестокость. Это была её изуродованная болезнью попытка... позаботиться о вас. Уберечь вас от своих страданий. Я так думаю.

Женя встаёт и проходит в гостиную. Смотрит на ночную Москву. Его плечи напряжены. Кажется, дотронешься до него — и рванёт.

— Зачем ты мне это сказала?

— Я не знаю! — Мой голос дрожит. — Я просто... Я не могла не сказать тебе. Ты должен знать. Ты должен знать, что она тебя выгнала не потому, что ты был плохим. Не потому, что ты был нелюбим. Это было... это было чудовищно, но из любви. Из-за болезни, из страха, я не знаю из чего... но не из-за тебя.

— И почему она тебе всё это сказала? Как ты там оказалась вообще? Что вообще происходит?

— Мне позвонил Егор, попросил сделать ему скан паспорта. Я посмотрела прописку и прыгнула в такси. Я не знаю, что я хотела. Что-то понять для себя, — стараюсь быть откровенной, рассказать всё, ничего не утаивая. Но я сама себя не понимаю. — Я... Я ей всё выложила. Про тебя. Про нас. Что ты травмирован. Что ты не веришь никому. Что мы расстались. Я плакала, кричала... обвиняла её во всём. Я была в отчаянии.

— И после твоей истерики она решила тебе довериться? — Он поворачивается ко мне и смотрит с недоумением.

— Да. Она сказала, что это был её план. Чтобы ты стал свободным, независимым, сильным. А напоследок она мне сказала: «Я свой выбор сделала. А теперь иди. И решай, что ты будешь делать с этой правдой. Скажешь ему — уничтожишь тот двигатель, что заставлял его выживать. Сможешь ли ты дать ему новый? Сомневаюсь. Оставишь его в неведении — будешь жить с этой тайной, глядя, как он страдает. Добро пожаловать в мой мир», — цитирую её дословно. Наверное, эта речь будет долго мне сниться.

— Понятно. А ты знаешь, что я сейчас слышу? Я слышу, что ты нашла себе идеального козла отпущения. Ты не можешь принять, что мы расстались. Что я тебя бросил. Попользовал и бросил, как делал всегда. Тебе проще поверить, что во всём виновата больная мама с опухолью в голове. Что мамочка сломала меня, а я, бедный, просто жертва. И ты думала, что если ты принесёшь мне эту «правду», я прозрею, и мы с тобой снова будем счастливы? — Он говорит это тихо, и я за своим биением сердца еле различаю его жестокие слова. — Ты не пытаешься меня сейчас спасти, Таня! Ты