— Надо рвать.

— Может, не надо? — жалобно спросил Быстров, не надеясь, впрочем, размягчить гранитный камушек, заменявший женщине сердце.

— Надо! — «Бука» с садистским спокойствием втянула из ампулы в шприц прозрачную, маслянистую на вид жидкость и произнесла сакраментальное: — Шире!

Быстров вцепился в подлокотники кресла и подумал, как было бы замечательно, если бы можно было вынимать челюсть и отдавать для ремонта врачу, а потом вставлять ее обратно. И никаких страхов, комплексов. Возможно, когда-нибудь наука до этого дойдет, а пока...

Игла вонзилась в десну.

Матвей почувствовал жжение, потом свет в его глазах померк, и он провалился в небытие.

Как долго длилось беспамятство, он не знал. Приходил в себя спецагент трудно, плутая по бесконечным тропинкам пробуждающегося сознания. Под веками кружился хоровод лиц — живых: мама, отец, «бука», дядя Вася Божичко, и мертвых — Хромой Хома, Снегирь, Чижик... А вот протопал тиранозавр-рекс, и у него было не лицо, а морда в роговых пластинах, с красными горящими глазками; из ноздрей динозавра валил дым.

Быстров открыл глаза. И тут же зажмурился из-за остро жалящего, безжалостного электрического света. Матвей попытался подняться, но тут же со стоном расслабил мышцы. Ну и порядочки в этой поликлинике, прежде такого не было. Не было...

Не было!

Он пошевелился.

— Гляди-ка, очухался, — прогнусавил кто-то. — Слушай, паря, лежи и не рыпайся.

Матвей не принял совета и рыпнулся. Бесполезно. Спеленали! Он чуть приоткрыл глаза, чтобы зрачки попривыкли к свету, а когда это произошло, скосил их. Вокруг были кирпичные стены с влажными потеками, над ними — серый потолок. У стены на табурете сидел мордатый мужик. Мужик держал на коленях поднос, заваленный жратвой, и чавкал. Мало того, он еще хлюпал, когда прикладывался к бутылке со «спрайтом».

Быстрову показалось, что морда мужика покрыта хитиновыми пластинами, почище чем у того динозавра из бреда, но это был лишь морок, игра света на лоснящейся бугристой коже.

— Ты посмотри! — Мужик обидчиво потянул носом, издав еще один непотребный звук. — А вроде ясно было сказано, как человеку. Потому как рыпайся не рыпайся, а все равно будешь лежать и ждать, что мы с тобой делать будем. Нет, не понимает, свободы хочет. Тоже мне... этот... ну, как его?., красавчик... — Мордатый нахмурился в попытке вспомнить и вдруг осклабился, показывая желтые от никотина зубы: — Дэвид Копперфильд. Во!

Дэвидом Копперфильдом Матвей Быстров не был. Правда, выпутываться из цепей, ремней и. веревок, выщелкивая суставы, подобно великому чародею Гарри Гудини или менее великому Давиду Коткину, взявшему сценический псевдоним Копперфильд, спецагент умел. Но тут ведь что важно? Напрячь мускулы, увеличивая их объем в момент связывания. Тогда можно вывернуться, и это даже не очень трудно. А он в тот момент находился в бессознательном состоянии, посему упаковали его так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть, образно, конечно, говоря. Тут бы и американские фокусники не справились, со всем своим мастерством.

И все же Быстров предпринял третью попытку — рванулся.

— Я кому сказал! — угрожающе произнес мужик.

Быстров притих. Обидно было до слез. Но он, естественно, не заплакал. Мужчины не плачут! Впору было взвыть по-волчьи от досады и беспомощности. Но он молчал, поскольку не зверь он — человек. И только чисто по-человечески клял себя про себя последними и предпоследними словами. Надо же так лопухнуться! Как он мог забыть, что анестезию имеют право делать только врачи, а никак не медсестры. И еще деталь — очередь, которая исчезла самым загадочным образом. Это для него, Быстрова, готовили территорию, чтобы никто не помешал захвату. Вот сколько зацепок, которые должны были его насторожить. Не насторожили! Видимо, и впрямь перед кабинетом зубного врача человек теряет львиную долю интеллекта. Да-а, провели его, как слепого кутенка провели.

Минуту спустя, справившись с обидой, а вернее, смирившись с ней и сделав выводы на будущее, Матвей разлепил запекшиеся губы:

— Где я?

— В санатории! — прошамкал Мордатый, отправляя в рот белую тирольскую булочку с толстым-толстым слоем масла и таким же толстым слоем колбасных кружков. Хохотнул, чуть не подавился, прокашлялся и доверительно сообщил: — У нас своя специфика. Мы пальчиками занимаемся. И горлом. После нашего маникюра все говорят, и ты заговоришь. Да что там, соловьем зачирикаешь!

— Чирикают воробьи, — поправил Матвей.

— Это как с ними обходиться. Ты мне воробья дай, он через пять минут канарейкой зальется.

Мордатый отправил в рот следующую булочку — целиком заглотил, пасть позволяла — и принялся с аппетитом жевать. Быстров ощутил спазм в желудке. У него появилось предчувствие, что ничего хорошего его впереди не ждет.

— Зачем я вам понадобился? — прохрипел он.

— Чего? — проглотив непрожеванное, изумился охранник. — Чего балакаешь?

— Зачем я вам нужен?

— A-а... Так мелешь, ничего не разобрать. Но ты, паря, не беспокойся, мы... эту... дикцию тоже исправляем. — Мордатый запустил руку в карман и вытащил пассатижи. — Во! Универсальный инструмент. Для начала вырвем ноготки...

Есть такие цветы, но цветы были ни при чем. Быстров на этот счет не заблуждался. Желудок опять дал о себе знать. Предчувствие мало-помалу превращалось в уверенность.

—...потом пару косточек расплющим. Запоешь, как соловей. Не остановишь. Будешь петь с утра до вечера и с вечера до утра.

«Дались ему соловьи!» — подумал Матвей, после чего процитировал Льва Толстого, сочинения которого Ольга Савельевна с раннего детства подсовывала сыну, и они ему в конце концов даже понравились:

— Я не соловей, чтобы каждый день петь одним голосом.

— Чего?

— Это не я, это Лев Николаевич. Но я с ним согласен.

— Какой Лев Николаевич?

— Толстой.

— Это который «Война и мир»?

— И пастушок. Кричал: «Волки! Волки!», — а потом его самого съели.

Мордатый взял с подноса очередную булку и стал намазывать ее маслом. Вид у него был озадаченный, потом стал суровым.

— Шуткуешь, — бесцветным голосом проговорил он, запихивая булку в рот, и закончил, шамкая: — Вот намотаем...

Но закончить ему не дали, и специальный агент не смог уяснить, что именно и на что конкретно собирается намотать Мордатый. Возможно, кишки, не исключено — на вертел. Но раздался скрип петель, и мужик вскочил, едва не опрокинув поднос. Страж стоял и ел не только то, что в данный момент находилось у него во рту, он ел кого-то, пока невидимого Быстрову. Ел глазами.

— Все в порядке? — спросил показавшийся Матвею знакомым женский голос.

— Оклемался, — отрапортовал Мордатый, проталкивая остатки пищи по пищеводу и не решаясь помочь себе в этом «спрайтом». — Суетится.

— Это понятно, — голос зазвучал ближе. — Так проколоться!

Цок, цок.

По звуку, который извлекали из кафельных плиток пола