вдруг такая ярость, что он выскочил на середину дороги и, раскинув руки, закричал:

— Стойте! Остановитесь!

Но машины, объезжая его, проходили мимо. Шоферы или ругались, или крутили пальцам у виска. И тогда Максим Иванович решился. Подобрал на обочине камень и, набычившись, медленно двинулся навстречу красному «Москвичу». «Москвич» заметался по дороге, потом, взвизгнув тормозами, остановился. Шофер — молодой парень, выскочил из машины:

— Ты чего, дед, спятил?

Максим Иванович, дрожа от нервного возбуждения, показал на свой «Москвич».

— Выдерни. Очень прошу. Я заплачу. Внучка заболела. Помоги, сынок.

Шофер, поняв, что опасность миновала, дернул плечом:

— Во, чокнутый! Грузовую останавливай. А я что… Машину рвать… Была бы служебная… Нет, дед. Подвезти до города могу, а так — нет…

— Довези, — обрадовался Максим Иванович, подхватив на руки внучку, полез на заднее сиденье.

Шофер лихо рванул с места. Потом, глянув на Максима Ивановича в зеркало, спросил:

— Неужели бы ударил камнем, а?

— Не знаю, — нервное возбуждение уступило место апатии.

— Отчаянный, — не то восхищаясь, не то осуждая, проговорил шофер. — Живешь где?

— На Партизанской.

— Дом какой?

— Пятьдесят восемь.

— Лады. Мне тоже на эту улицу, только дальше. В самый конец…

Монотонно жужжали колеса по асфальту. Максим Иванович закрыл глаза. «Почему никто не остановился?» И не выдержал, спросил:

— Слышь, сынок, объясни мне, почему ты сам не остановился?

— А зачем? — живо отозвался тот.

— Ну, как… — растерялся Максим Иванович. — Человек голосует, просит…

— Прок-то какой? Ну, дашь ты мне рубль… А потом, что за пассажир, а то сам пятерку отдашь, лишь бы высадить… Так, что смысла нет, дед…

— А вдруг беда?

— Какая еще беда? — искренне удивился шофер. — Сейчас не война, поди… Никто не погибает.

«Война! — эхом откликнулось в Максиме Ивановиче. — Да, на войне так не было и быть не могло. И после войны тоже… — и вдруг затосковал о прошлом, о друзьях-товарищах, которых давно нет. — Почему люди стали такими? Почему?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

— Дед, а дед? Заснул? — окликнул его шофер.

— Нет. Не сплю, — заворочался Максим Иванович.

— Машину-то не запер?

— Да, кажется, — вспомнил Максим Иванович и похлопал по карману. — И ключи в замке зажигания…

— Во, дает! — хихикнул шофер.

— Внучка заболела, — оправдывался Максим Иванович.

— Ну, не померла ведь, а к утру от машины один кузов останется.

Максим Иванович молчал.

— Ну, дед, — продолжал шофер. — Ничего бы с твоей внучкой не случилось за пять минут. Запер бы, и вперед…

— А ты бы стал ждать пять минут? — со злостью спросил Максим Иванович.

— Я?! Ну, остановил бы другую…

— Опять с камнем?

— Да брось, дед, — возмутился шофер. — За кого ты меня принимаешь?! Остановился бы кто-нибудь…

— Ну-ну! — не захотел продолжать разговор Максим Иванович.

Подъехали к дому. Максим Иванович протянул пятерку.

— На бензин, — принимая, пояснил шофер и, лихо развернувшись, покатил обратно.

«Он же… Он же говорил, что ему дальше, а сам… А у меня… Машина открыта осталась… — с тревогой подумал Максим Иванович, но оглянувшись, увидел спешащую к нему жену и успокоился. Теперь он был не один.

Предчувствие

Непрогретый мотор чихал и плохо тянул. Машина с трудом преодолела пригорок и спустилась на проселочную дорогу. Я торопился. Магазин уже открыт и могло не хватить хлеба. Летом население деревни резко увеличивается, и маломощная пекарня, где еще месят тесто руками, выпекая изумительно ароматный, с поджаристой корочкой хлеб, просто не справлялась.

От одной из шикарных дач к дороге бежал парень в джинсах и разрисованной рубашке и отчаянно махал руками. «Тоже за хлебом», — понял я и притормозил. Парень упал на переднее сиденье и, тяжело дыша, спросил:

— Далеко едешь, отец?

— В деревню. В магазин. За хлебом.

— До парома не довезешь?

— Нет. Опаздываю. Боюсь, хлеба не хватит. Крестьяне берут помногу.

— Свиней кормят? — не то спросил, не то подтвердил парень.

— Наверное, — говорить не хотелось. Ночью мне приснилась какая-то ерунда, я не выспался толком и нехорошее предчувствие толкалось в груди. А тут еще моя очередь ехать в деревню за хлебом и молоком, готовить друзьям-рыбакам завтрак, обед и ужин.

— Может, подбросишь, а? — снова попросил парень, но таким жалостливым тоном, что я невольно сбросил газ и посмотрел на него.

— Добежишь. От магазина недалеко. Под горку. В твои-то годы… — начал я и оборвал… Уж слишком банально. «Не нужно было брать его».

— Мать у меня умирает. В городе. Довези. Я заплачу, — он долго ковырялся почему-то в поясе джинсов, не в кармане, вытащил скатанную в трубочку двадцатипятирублевку и протянул мне.

— Убери деньги, — строго сказал я. — Не могу. Понимаешь ты слово «не могу»? Друзья голодными целый день останутся, — еще сопротивлялся я, хотя уже прикидывал в уме: «Десять минут туда, десять обратно… Черта лысого, а не хлеб!»

— Она давно прихварывала, а тут совсем плохая стала… — парень говорил медленно, запинаясь от волнения. — Не хотел я ехать сюда, так нет же, сама… послала. «Отдохни!» А вчера вечером заныло-заскребло… — он стиснул обе руки на левой стороне груди. — Понял я — умирает.

— Вчера нужно было и ехать, — упрекнул я с досадой, сворачивая на дорогу к парому, кося глазом в конец улицы, где от магазина, груженные сетками и мешками с хлебом, отваливали сельчане и дачники.

— Всю ночь машину искал. Да, разве уговоришь… — он отчаянно махнул рукой. — Отказываются наотрез. Один, правда, сказал: «Если б телеграмма была…» Не поверил! — вскрикнул парень и умолк.

Дорога пошла вниз, к Оби. Паром собирался отчаливать, груженный «Беларусями» с тележками, полными зеленой травы. Я засигналил, прося подождать.

— Отец, там ни одной легковушки нет. Довези до трассы, умоляю, — прошептал парень, несмело подсовывая деньги.

— Отвяжись ты… — отбивался я. Но паромщик махнул рукой, да и парень, видать по всему, хороший… И я, стуча досками трапа, въехал на паром. Парень выскочил из машины и стал помогать паромщику. Сердясь на самого себя за мягкотелость, я включил радиоприемник. Передавали утреннюю гимнастику. «Это что же получается? До трассы тридцать километров. Обратно… Придется заезжать заправляться в райцентр. Еще пятнадцать и пятнадцать… Ого! Навязался на мою шею, — подумал я, глядя сквозь стекло на парня, который что-то рассказывал паромщику, размахивая руками и улыбаясь. — «Мать умирает, а он еще и улыбается, — отметил я, но уже без досады, с усмешкой вспоминая, как копался он, доставая свою заначку. — Молодежь! Думает все можно за деньги купить… Ладно. В райцентре и хлеба возьму, — решил я. — Правда, хлеб там, не чета… Ну, ничего. Ребята поймут. Случай такой…»

Паром ткнулся к причалу. Трактора, надрывно треща и пуская клубы синего дыма, потащили тележки в гору. Я обогнал их на