середине подъема. Парень полез в карман, вынул сигареты. Закурил. Потом спохватился, протянул пачку мне. Я качнул головой. Он хрипло сказал:

— Выручил ты меня, отец, — и замолчал, высунув голову в окно.

«Переживает», — понял я и прибавил газу. Дорога гравийная, но ухоженная, без больших колдобин, так что скорость можно держать приличную.

— Ты бы не высовывался. Недалеко до беды. Камушек из-под колес, — ласково дотронулся я до его гладкого, горячего плеча. — Крепись. Может, еще и ничего. Предчувствие, оно знаешь… Не всегда. Вот у меня сегодня… Зря взбудоражился.

Он не слушал. Откинулся на сиденье и закрыл глаза.

— Сколько матери лет? — спросил я.

— Чего? — очнулся он.

Я повторил вопрос.

— Сорок.

По трассе шел междугородный автобус. Я посигналил ему фарами. Шофер сбросил скорость, потом остановился. Я вылез из машины, подбежал к нему:

— Возьми парня. Мать у него умирает.

— Давай быстрее, — закричал тот и зашипел дверями.

Парень сконфуженно протянул мне деньги, но я запихал его в автобус и пошел к машине. Мне тоже нужно было спешить. Друзья-отпускники просто съедят меня вместо завтрака и обеда.

Я заехал в райцентр, заправил полный бак бензином. Зашел в магазин, купил хлеба и бутылку коньяка, чтобы было чем отбиваться, и погнал к парому. Предчувствие больше не томило меня, будто что-то плохое уже случилось. «Это было предчувствие чужой беды», — понял я, идя на предельной скорости, рискуя на поворотах вылететь в уже начавшую желтеть пшеницу. Теперь меня мучила совесть. «Нужно было домчать парня до города. Ну, потерял бы еще два часа…»

Друзья, конечно же, простили меня, грубовато пошутив что-то насчет вдовушек. И лишь самый молодой из нас, ровесник тому парню — Володька, скорчил презрительную мину:

— Нужно было мужику уехать в город, вот он и наплел…

Мы дружно цыкнули на него и потом еще минут десять беззлобно поругивали бесчувственную молодежь, умащивая сытые животы на надувных матрацах в прохладе палатки, в ожидании вечернего клева.

Утром я сказал:

— Раз уж вчера так вышло, съезжу за молоком и хлебом сегодня я.

Володька, а была его очередь, чуть не завизжал от восторга, но, уже сидя в лодке, не удержался, съязвил:

— Только ты уж сегодня того… Не дай себя обмануть.

К магазину я подъехал рано. Занял очередь за двумя бравыми дачниками-пенсионерами, поглядывающими на меня как на чужую свинью, залезшую в сад. Очередь собиралась шумно. Продавщица — худая женщина, зевая и прикрывая рот рукой, отпускала привычно, не переставая лениво судачить с какой-то кумушкой о деревенских новостях. Дождавшись, когда бравые пенсионеры набрали по мешку еще теплого, мягкого хлеба, я попросил четыре буханки поподжаристей. Продавщица, видя чужака, подала неохотно и стала отсчитывать сдачу.

— Беда с этими городскими, — сказала она между делом. — Вчера вечером закрываться стала… — Я взял сдачу и хотел идти, но что-то заставило остановиться. — Подъезжают три парня на машине, ящик коньяка берут. Молоденькие…

— Ящик?! — ахнула кумушка. Очередь перестала гомонить, прислушалась.

— Ящик, по пятнадцать тридцать, — гордо сказала продавщица. — Я говорю — на свадьбу, что ль? А один мне: «На спор выиграл». Это что же за такой спор, спрашиваю. «Поспорили, — говорит, — что меня до города без денег довезут». А я ему — кто ж тебя, милый, за бесплатно от нас повезет, да еще в такую даль… Паром, дорога плохая… А он смеется: «Есть дураки…»

— Врет! — твердо сказала кумушка. И очередь одобрительно зашумела. — Нет нынче таких дураков. А потом, у него денег нет, аль как?

— Обыскали его дружки, забрали все деньги и пустили на спор, — громко, стараясь подчинить очередь, сказала продавщица. — Он и соврал, будто мать у него помирает. Отвезли…

Я стал пробираться к выходу, низко опустив голову. А сзади разгорался спор — отвезут, не отвезут. И лишь махонькая старушка прошамкала:

— Рази про мать можно такое? — но ее никто не услышал.

— Врет он, никто не повезет задарма в такую даль, — орал с крыльца бравый пенсионер. — Нет сегодня дураков!

— Есть еще дураки, дед! — зло возразил ему я. — Есть и всегда будут! — закончил на высокой ноте, хлопнул изо всей силы дверцей и рванул с места.

Испытание на злобность

I

Посреди поскотины был вбит толстенный кол. На колу железное кольцо. А уже к кольцу длинной колодезной цепью привязан медведь. Он возвышался бурой копной и сидел по-собачьи, опершись передними лапами о землю. И по тому, как он водил мордой, как трепетали черные ноздри, было заметно его волнение. Не приходилось ему сразу видеть столько людей.

Метрах в ста — ста пятидесяти от него стоял стол, накрытый красной скатертью, на нем мегафон, папки, какие-то бумаги…

Шыкалов что-то говорил толпившимся неподалеку деревенским мужикам, размахивая руками. Но когда Павел Буянов, запыхавшись от быстрой ходьбы, пробрался через толпу, Шыкалов уже маячил у грузовика с клеткой, в которую полчаса назад Павел сажал Потапыча. Сам, собственными руками.

Переведя дыхание, Павел покрутил головой, присматриваясь. За грузовой машиной виднелись разноцветные «Жигули», «Москвичи», автобусы. В стороне стояли две блестящие черные «Волги». За легковушками толкался приезжий, пестро одетый люд, и оттуда доносился разноголосый собачий лай.

Наконец Шыкалов вернулся к столу.

— Николай Филиппович, — сунулся было к нему Павел.

Но тот молча отстранил его рукой и взял мегафон.

— Товарищи, внимание! Внимание! — раздался над поскотиной его голос. — Областные испытания лаек на злобность объявляю открытыми. Представляю судей… — Он перечислил несколько фамилий, после чего сказал: — К испытаниям допускаются западносибирские лайки с родословными, в возрасте от трех лет и выше. Сначала идут суки, потом кобели. Первой вызывается лайка Анита, диплом полевых испытаний второй степени, возраст четыре года. Владелец Харченко.

И Павел понял, что опоздал, что теперь уже ничего нельзя сделать, увидел высокого худощавого мужчину с поджарой лайкой черно-белой масти и повернул назад. Не хотел он смотреть, как будут рвать собаки его Потапыча. Но вначале невнятный смешок, а затем откровенный, язвительный смех заставили обернуться.

— Чего это? — спросил он у оказавшегося неподалеку соседа Василия.

— Та, — махнул тот рукой. — Не собака, барахло. Боится медведя. За хозяина прячется.

Над поскотиной снова раздался голос Шыкалова:

— Лайка Анита снимается с испытаний из-за непригодности. Уберите собаку, гражданин Харченко.

— А ведь говорили, что только чистокровных собак допускают, — удивился бригадир Иван Макарьевич.

— Ну и что из того, что чистых?! — громко, чтобы другие слышали, сказал Василий. — Кровя-то чисты, да жидки, водичкой водопроводной с двенадцатого этажа разбавлены. Собаки эти не то что медведя, дерева с балкона не видели…

— Вызывается лайка Петра, возраст три года, диплома нет. Владелец Анисимов, — громыхнул над поскотиной усиленный мегафоном голос