— спросил он наконец, и голос его дрогнул. — Рыжую, зеленоглазую. Она приходила к тебе прошлой осенью. С матерью.

Лекарка смотрела на него долгим взглядом — тёмным, непроницаемым. В глазах её ничего не дрогнуло, но что-то изменилось: они стали ещё более внимательными, настороженными, будто она примеряла его к чему-то, что знала одна.

— Помню, — ответила она тихо. — А ты кто будешь?

— Я... — Данияр запнулся, чувствуя, как тяжело произносить эти слова здесь, в этой тесной избе, среди запаха трав и тишины. — Я Данияр. Сын Богояра.

Лекарка молчала. Молчала долго, и в этом молчании было что-то тяжёлое, осуждающее, будто она взвешивала его на невидимых весах. Данияр почувствовал, как краснеет под её взглядом, — впервые за много лет ему стало стыдно за то, кто он и откуда.

— Она была у тебя, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Может, рассказывала чего? Про то, что случилось. Я хочу знать, что она тебе сказала. Скажи мне.

— Что МНЕ сказала? — переспросила травница, и в голосе её прозвучала горькая усмешка. — А ты сам-то не веришь ей, поди?

— Я... — Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не знаю. Потому и пришёл.

Он не договорил. Что ещё можно сказать? Что он дурак, который поверил лжи? Что он предал ту, которую клялся любить? Лекарка вздохнула, покачала головой, и в этом движении была не осуждение — усталость.

— Ох, молодые, молодые... — пробормотала она, глядя в сторону, на пляшущий огонёк лучины. — Верить не знаете кому, а правду ищете у старой бабки.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила — ровно, спокойно, будто рассказывала не о чём-то страшном, а о погоде утром.

— Была она у меня, твоя Параскея. Пришла с матерью. Бледная, сама не своя. Глаза пустые, руки трясутся. Мать её, Светлана, всё просила: помоги, мол, доченьке, спаси. А какая помощь нужна была — сам понимаешь.

Данияр замер, боясь дышать. Каждое слово врезалось в него, как удар плети.

— Я её осмотрела, — продолжала травница, не глядя на него. — Всё как полагается. Смотрю, кобылка-то не объезжена совсем, смекаешь о чём я? Дёргается вся, тронуть страшно. Так я и поняла, в чём дело. Ну, я спросила, кто обидел. Она молчала, только плакала. Потом сказала — не могу, мол, не скажу. А после добавила: «Может, я сама хотела, может, так и было». Но я-то видела. Я таких много перевидала. Та, что сама хочет, по-другому приходит.

Она перевела дух и посмотрела на Данияра в упор — тёмными, спокойными глазами, в которых не было ни жалости, ни торжества.

Данияр сник. Плечи его опустились, и он вдруг почувствовал себя старым, разбитым, ненужным.

— Я её у себя на ночь оставила, — продолжала лекарка. — Она всю ночь не спала, всё ворочалась, стонала во сне. А наутро я сделала, что надо. И сказала ей: живи дальше, всё пройдёт. Она спросила: рожать смогу? Я сказала: сможешь, если захочешь. И ушла она с матерью. Светлана мне потом сказала, что ходила к хозяину, правды требовала, да только хозяин её прогнал. А через день они из усадьбы исчезли.

Данияр сидел, вцепившись пальцами в край лавки так, что побелели костяшки. Слушал, и каждое слово лекарки било его, оставляя на душе кровавые рубцы.

— Ты... ты уверена… — выдавил он хрипло, и голос его был чужим, незнакомым. — Что имени она не назвала? Может, во сне говорила что?

Лекарка пожала плечами — равнодушно.

— Точно тебе говорю, она имени не называла. Но я по разговорам бабьим слышала: крутился вокруг неё Радослав Богоярович, всё выслеживал, подглядывал. А потом резко затих, женился второпях. Так что сам думай, господин.

Данияр закрыл глаза. В голове гудело, в груди жгло, и где-то в глубине, в самом тёмном уголке души, рождалась страшная, ледяная ярость.

— Ещё что скажешь? — спросил он глухо, не открывая глаз.

Лекарка помолчала, потом добавила тихо — и в голосе её вдруг зазвучало что-то человеческое, тёплое:

— Я близко Светлану с Параскеей не знаю, но краем уха слышала, что они честные и отзывчивые. Сами — беднота и нищета, одна миска на двоих. Но ежели за помощью кто обращался — последнее делили. Параскея — имя такое, запоминается, не здешнее. Ходили слухи, что она с господским сыном водилась, старшим, а он уехал. Потом грустила долго, тосковала, исхудала вся.

Данияр поднялся. Ноги не слушались, в глазах темнело, и мир вокруг казался зыбким, ненастоящим. Он шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся.

— Спасибо, — сказал он, и голос его был пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. — За правду.

— На здоровье, — отозвалась лекарка. — Горькая она. И что ты с ней делать будешь — не знаю.

Он вышел, не ответив.

На дворе туман уже начал рассеиваться, но солнце всё ещё пряталось за низкими, тяжёлыми тучами. Августовское утро было сырым, холодным, и ветер, пробегая по полю, шелестел сухой травой, обещая скорую осень. Данияр шёл назад, к усадьбе, и каждый шаг давался с трудом — будто ноги вязли в грязи, будто воздух стал густым, как смола.

В голове билось одно: правда. Она сказала правду. А отец и брат... они лгали. Лгали всё это время.

Он остановился посреди дороги, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и из груди вырвался хрип — не то стон, не то рык. Хотелось кричать, выть, бежать и крушить всё вокруг. Но он только стоял, тяжело дыша, и смотрел на хоромы, белевшие вдалеке.

Там, в этих хоромах, жил его отец. Человек, которого он уважал, которому верил. Который научил его чести и правде. И который обманул его самым страшным образом. Не просто обманул — растоптал его любовь, его веру, его будущее.

Поодаль жил его брат. Тот, кого он нянчил в детстве, кого защищал от обидчиков, с кем делил кусок хлеба. Тот, кто изнасиловал его любимую, а потом валялся в ногах, вымаливая прощение и поливая её грязью. Кто рыдал, уткнувшись в его сапоги, и называл себя несчастным.

А она... она ушла в ночь, ничего не прося. Просто чтобы он знал правду. Она не ждала любви, не ждала, что он бросится её спасать. Она просто сказала — и ушла.

Данияр стиснул зубы так, что