не кончаясь. Отец сжал кулаки так, что костяшки побелели, и в глазах его, серых, как у дочери, зажглось что-то страшное — желание убивать.

Лекарка молчала. Она знала эту историю. Не в первый раз. И не в последний, видно. Красивые девки — всегда в опасности. А эта была слишком красива. Редкой, непростой красотой, которая притягивает взгляды, будит в мужчинах зверя, а в женщинах — зависть. Такая красота — как проклятие. И она сама, своими руками, пыталась снять это проклятие ножом.

За окном, в лесу, снова ухала сова — протяжно, печально, будто оплакивала кого-то. Ветер стих, и стало тихо-тихо, только потрескивала лучина да всхлипывала мать.

Она взяла тряпку, смочила в тёплой воде, осторожно прикоснулась к щеке Богданы, стирая кровь, открывая раны — глубокие, страшные, от уголка губ до уха, от носа до скулы. Девушка даже не вздрогнула. Сидела как каменная, как изваяние, и только глаза её, серые, пустые, смотрели в никуда.

— Шрамы останутся, — сказала травница, продолжая промывать. — Глубокие. Навсегда.

— Хорошо, — ответила Богдана, и в голосе её, впервые за этот вечер, прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Я этого и хотела.

Мать зарыдала громче, уткнувшись мужу в плечо, и тот обнял её — неуклюже, неловко, но крепко, прижимая к себе. Лекарка продолжала промывать раны, и перед глазами у неё стояло другое лицо — Данияра, который только что ушёл. Он искал правду о своей Параскее. А вот она, правда-то. Рядом. В этой избе, в этой крови, в этих слезах.

— Я помогу тебе, — сказала она тихо, накладывая чистую тряпицу на щеку Богданы. — Раны заживут. А душа... душа, может, позже. Время нужно.

Богдана не ответила. Только закрыла глаза и позволила делать с собой всё, что нужно. Дышала она ровно, глубоко, будто спала, будто не было этой боли, этой крови, этого ужаса. Может, она ушла туда, куда уходят, когда слишком больно оставаться в теле.

А в углу избы, в тазу, всё ещё мокла голубоватая скатерть. Простая, чистая, которую травница собиралась стирать, пока не ворвалась эта беда. Теперь скатерть подождёт.

Глава 28

Данияр не помнил, как долетел до знакомого дома. Ноги сами несли его — мимо амбаров, где уже начинала шевелиться челядь, мимо конюшни, из которой доносилось фырканье лошадей, мимо людской, где пахло свежим хлебом и слышались приглушённые голоса. В глазах стояла красная пелена, в ушах шумела кровь, и весь мир сузился до одной точки — до дома брата. Ту избу, что поставили Радославу после женитьбы, отдельно от родительских хором, на другом конце двора.

Ветер срывал с деревьев первые пожелтевшие листья, кружил их в воздухе, бросал под ноги. Данияр шёл, внутри всё кипело, рвалось наружу.

Он влетел во двор Радослава, даже не постучав. Дёрнул дверь — заперто. Тогда заколотил кулаком так, что доски затрещали, а с крыши посыпалась труха.

— Радослав! — заорал он, и голос его, хриплый, сорванный, прозвучал в утренней тишине как удар набата. — Выходи!

Тишина. Только где-то внутри скрипнула половица, да за забором залаяла собака.

— Выходи! — Данияр ударил ногой в дверь, и та жалобно застонала. — Я знаю всё! Про то, что ты сделал! Выходи, если ты мужик!

За дверью послышался приглушённый женский вскрик — Катарина. Потом торопливый шёпот, возня, будто кто-то метался по горнице, не зная, куда спрятаться.

— Радослав! — Данияр колотил уже не переставая, и кулаки его, сбитые в кровь, оставляли на двери тёмные пятна. — Не прячься за бабью юбку! Выходи!

Дверь приоткрылась на ладонь. В щели показалось бледное, испуганное лицо Катарины — глаза огромные, тёмные круги под ними, губы дрожат. На ней была та же рубаха, что и вчера, — видно, не ложилась. Волосы растрёпаны, платок съехал набок. Она смотрела на него с таким страхом, будто он был не деверем, а разбойником с большой дороги.

— Данияр Богоярович... — прошептала она, и голос её дрожал. — Его нет. Он... он ушёл.

— Врёшь! — рявкнул Данияр, пытаясь ворваться, распахнуть дверь силой. — Пусти!

Но Катарина, сама не своя от страха, держала дверь из последних сил, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. В глазах её стояли слёзы, но она не отступала.

— Нет его, — повторила она, и голос её сорвался. — Ушёл ещё затемно. Сказал, на охоту.

Данияр замер. На охоту. Затемно. Вчера вечером он был дома — сидел за ужином, улыбался, подкладывал себе пироги, изредка поглядывал на брата с притворным сочувствием. И никуда не собирался. А сегодня, когда Данияр узнал правду и пришёл требовать ответа, он вдруг собрался на охоту?

— Куда? — выдохнул он, и в голосе его вместо ярости зазвучала глухая, бессильная злоба. — Куда пошёл?

— Не сказал, — Катарина всхлипнула, и слёзы наконец покатились по её щекам, оставляя мокрые дорожки. — Только плащ накинул и ушёл. Я... я не знаю. Я ничего не знаю.

Данияр отступил на шаг, глядя на неё. В глазах Катарины был не только страх — в них читалось что-то ещё. Тоска. Понимание. Стыд. И какая-то глухая, отчаянная благодарность за то, что он пришёл. За то, что кто-то вообще пришёл.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, но твёрдо, и голос его, только что рвущийся в крике, вдруг стал спокойным, почти ласковым. — Если не знаешь, то догадываешься.

Она не ответила. Только закусила губу, прикусила до крови, и опустила глаза, пряча их от него. Пальцы её, всё ещё сжимавшие край двери, дрожали.

Данияр стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и на миг боль отрезвила, вернула его из красной пелены ярости в реальность. Хотелось крушить, ломать, кричать. Но Катарина... она тут ни при чём.

— Передай ему, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово давалось с трудом, будто он выплёвывал камни. — Когда вернётся. Скажи, что я приду снова. И в следующий раз он от меня не спрячется.

Он развернулся и пошёл прочь, широкими шагами, почти бегом, чтобы не видеть этого лица, этих слёз, этой покорности. Но на полпути остановился, будто что-то кольнуло в груди. Обернулся.

— И ты... — голос его дрогнул, и он сам не узнал этот звук. — Ты береги себя.

Катарина подняла на него глаза — мокрые, красные, благодарные. Хотела что-то сказать, открыла рот, но дверь уже захлопнулась — то