не шевелясь, боясь дышать, боясь, что родители услышат её и поймут, что она не спит. В голове стучало одно: выкуп, долги, разорение. Она знала, что дела у отца идут не лучшим образом, что торговля в последние годы не приносит прежнего дохода, что купцы в Сумерье затягивают пояса. Но чтобы настолько... Чтобы свадьба с Данияром была последней надеждой, краем, за которым пропасть. Чтобы выкуп за неё — за неё, Злату — должен был спасти семью от нищеты.

Она вспомнила его рассказ. Параскея, которую он любит. Брат-насильник. Отец-лжец. И он сам — раздавленный, не знающий, как жить дальше, как смотреть в глаза тем, кто его предал. И как смотреть на неё, Злату, которая стала частью этого обмана, сама того не зная.

А она? Что будет с ней, если свадьба сорвётся? Позор на всю округу, отменённая помолвка — пятно, которое не отмыть, не смыть, не спрятать под вышитым платком. Женихи после такого не спешат свататься, обходят дом стороной, шёпотом передают друг другу: «Невеста бракованная, жених отказался». А если ещё и слухи пойдут, что жених предпочёл другую, нищенку, сезонницу, которую выгнали из усадьбы... тогда и вовсе конец. Останется век вековать в девках, глядя, как родители с тоски сохнут, как долги сжирают последнее, как дом, где она выросла, продают за долги.

Нет. Этого нельзя допустить.

Злата сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. В груди боролись два чувства — жалость к Данияру и его Параскее, такая острая, что хотелось плакать, и отчаянный, холодный страх за себя и семью. Жалость жалостью, а выживать надо. Ей. Её родителям. Её будущему.

Она полежала ещё немного, дожидаясь, пока родители угомонятся, пока их голоса стихнут и за стеной воцарится тишина, прерываемая только стуком дождя. Потом, осторожно, стараясь не скрипеть половицами, оделась — надела тёплый сарафан, накинула платок, — и вышла в горницу.

Мать сидела у окна, зашивая что-то — старую рубаху отца, которую уже десять раз латали, — но при виде дочери отложила работу. Руки её, тонкие, с выступающими венами, подрагивали, и иголка выпала на колени, но она не заметила.

— Проснулась, доченька? — спросила она с натянутой улыбкой, и в этой улыбке было столько боли, сколько Злата не видела никогда. — Как спалось?

— Хорошо, матушка, — соврала Злата, садясь рядом на лавку, покрытую выцветшим половиком. — А вы чего так рано?

— Да мы всегда рано, — мать отвела глаза, и Злата поняла — она тоже не спала, тоже ворочалась, тоже думала о том, что будет, если всё рухнет. — Дела.

Злата помолчала, собираясь с духом. Слова застревали в горле, но она заставила себя говорить. Надо. Нельзя откладывать.

— Матушка, — сказала она, глядя матери прямо в глаза, — скажи мне правду. У нас всё так плохо?

Мать вздрогнула, будто от удара. Посмотрела на неё испуганно, и в глазах её, карих, усталых, мелькнуло что-то — то ли страх, то ли облегчение, что наконец-то можно не притворяться.

— Что ты, что ты... С чего взяла?

— Я слышала ваш разговор с отцом, — Злата говорила тихо, но твёрдо, и голос её не дрожал, хотя внутри всё дрожало. — Про долги, про выкуп. Скажи мне правду. Я уже взрослая, я хочу знать. Я имею право знать.

Мать долго молчала, глядя на неё, и вдруг глаза её наполнились слезами — крупными, прозрачными, которые покатились по морщинистым щекам, падая на передник.

— Ох, доченька... — прошептала она, и голос её сорвался. — Плохо у нас. Совсем плохо. Если свадьба сорвётся — не выберемся.

Злата обняла её, прижала к себе, чувствуя, как мать дрожит, как бьётся её сердце — часто, испуганно. Сердце самой Златы колотилось в такт, но внутри уже созревало решение — холодное, твёрдое, как сталь.

— Не сорвётся, матушка, — сказала она твёрдо, и голос её прозвучал как клятва. — Я не допущу.

Мать отстранилась, посмотрела на неё с надеждой и страхом одновременно. В её глазах, красных от слёз, светилось что-то — может быть, вера в дочь, которая всегда была умнее и сильнее, чем казалось.

— А как же... как же ты? — прошептала мать. — Жених-то твой сам не свой, может… может, другая у него... Что ты сделаешь? Как ты...

— Ничего, матушка. — Злата вытерла слёзы с её щёк — бережно, как в детстве, когда мать утешала её. — Я справлюсь. Я умная, я придумаю. Только вы держитесь. Всё будет хорошо.

Она говорила это, и сама не знала, как именно будет хорошо. Не знала, что придумает, какой выход найдёт. Но знала одно: просто так сдаваться нельзя. Надо бороться. За себя, за семью, за будущее.

За окном дождь стих, и в разрывах туч показалось бледное, негреющее солнце.

Глава 31

Следующее утро выдалось таким же хмурым, как и предыдущее. Низкие, свинцовые тучи висели над Низиной, не обещая просвета, и мелкий, нудный дождь то начинался, то затихал, оставляя после себя сырость и холод, которые пробирали до костей. Август в этом году был неласковым — будто сама природа чувствовала, что в домах людей творится что-то неладное, и вторила их тревоге своим ненастьем.

Злата снова почти не спала. Всю ночь она ворочалась, но мысли не отпускали. Всё это смешивалось в голове в один тяжёлый, давящий ком, который не давал дышать. Лишь под утро, когда за окном начало сереть, она задремала и увидела странный сон: будто стоит она на краю обрыва, а внизу — чёрная вода, и кто-то тянет к ней руки, но она не может разобрать — спасают её или топят.

Проснулась с тяжёлой головой, с ощущением, что внутри всё пересохло, будто она не пила несколько дней. Но решение уже созрело. Оно пришло не сразу — рождалось в мучительных раздумьях, в бессонных часах, когда она перебирала все «за» и «против», взвешивала каждое слово, каждый возможный шаг. Надо ехать. Надо говорить с Данияром. Снова. Пока не поздно.

Она оделась быстро и вышла в горницу. Мать она застала за обычным делом: сидела у стола, перебирала сушёные травы, раскладывала по холщовым мешочкам, подписанным углём. Руки её, сухие, с тёмными прожилками, двигались привычно. При виде дочери мать подняла голову, и в глазах её мелькнула тревога — материнское сердце всегда чует неладное, даже когда словами это не высказать.

— Что, доченька? —