спросила она тихо, и голос её был мягким, но в нём звучала та особая осторожность, с какой говорят с больным, боясь сделать хуже. — Опять не спала?

— Матушка, — Злата опустилась рядом на лавку, взяла её руки в свои. Пальцы матери были холодными, шершавыми, с натруженными суставами — руки, которые много работали, но никогда не жаловались. — Мне нужно в усадьбу Агниевых. Найди повод. Скажи, что мы хотим обсудить по свадьбе что-то, или… или что угодно.

Мать смотрела на неё долгим взглядом — изучающим, встревоженным. Потом вздохнула, покачала головой, и в этом вздохе было столько усталости, что Злате стало больно.

— Злата… ты что задумала? Небось, опять с женихом говорить? Может, не надо? Может, боги да его родители сами всё устроят?

— Боги и его родители, матушка, заняты важными делами, — усмехнулась Злата горько, и в этой усмешке была и боль, и насмешка над собой, над своей судьбой. — А нам выживать надо. Я не хочу, чтобы ты и отец по миру пошли. Я не хочу век вековать в девках с позором отменённой свадьбы. Если можно что-то исправить — я исправлю.

Мать молчала, теребила край фартука. Потом она кивнула — медленно, словно нехотя, но в этом кивке было и согласие, и материнское благословение, и страх, который она прятала.

— Хорошо, дочка. Скажу, что хотим обсудить утварь для молодых. Мол, у нас там кузнец хороший, может, и для них что приглядим.

Злата обняла её, прижалась щекой к плечу.

— Спасибо, матушка.

Через час они уже тряслись в крытой повозке по размытой дороге. Лошадь шла шагом, то и дело поскальзываясь на мокрой глине, и повозку раскачивало из стороны в сторону. Злата смотрела на серое, низкое небо, на ветки деревьев, облетевшие раньше времени, на лужи, в которых отражались тучи, и думала о том, что скажет. Слова выстраивались в голове, как солдаты перед битвой. Она проигрывала разговор снова и снова, и каждый раз Данияр в её воображении или молчал, или смотрел сквозь неё пустыми глазами, или вдруг соглашался, и тогда ей становилось легче — но ненадолго.

Отец правил лошадью, молчал, только изредка покрикивал на неё, когда та сбивалась с пути. Мать сидела рядом с Златой, прижимая к груди узелок с гостинцами, и тоже молчала. О чём она думала — о страхе, о долгах, о будущем? Злата не знала. Но чувствовала — мать с ней, мать за неё, мать верит.

Отступать было некуда.

* * * * *

В Калиновой усадьбе их встретили с обычным радушием, но Злата заметила — в воздухе висело что-то неладное. Слуги кланялись, но взгляды их были сквозь гостей. Мирослава всплеснула руками, засуетилась, повела в горницу — пироги есть, мёд пробовать, новости слушать. Голос её звучал приветливо, но в глазах Злата уловила тревогу — материнскую, глухую, которую не спрятать за улыбкой.

Мать Златы подыграла ловко: завела разговор о приданом, о тканях, о том, какой узор вышить на подоле, чтобы и красиво, и к лицу. Женщины защебетали, и их разговор, привычный, будничный, создавал иллюзию, что всё идёт как надо, что ничего страшного не происходит.

Данияра среди встречающих не было. Злата спросила о нём как бы невзначай, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно:

— А где же жених наш? Не захворал ли?

— Да в саду он, — махнула рукой Мирослава, и в этом жесте было и раздражение, и беспокойство. — Всё там бродит, как неприкаянный. Осень, листья падают, а он ходит. Может, красотой надышаться хочет перед свадьбой.

Злата кивнула, допила взвар — тёплый, пряный, — и сказала:

— Матушка, я, пожалуй, пройдусь. Разомну ноги с дороги. Может, и Данияра встречу.

Мирослава заулыбалась, закивала — конечно, конечно, дело молодое, погуляйте, поговорите. А Злата уже выходила во двор, и сердце её колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим, тревожным стуком.

* * * * *

Сад встретил её тишиной и запахом прелых листьев. Яблони сбрасывали листву раньше времени, и только кое-где на ветках ещё держались запоздалые плоды, тёмно-красные, сморщенные, похожие на старушечьи лица. Тропинка, усыпанная мокрой листвой, скользкая после дождя, вела куда-то вглубь, и Злата пошла по ней, стараясь ступать бесшумно, чтобы не спугнуть — кого? Его? Себя?

Она нашла его у старой рябины.

Он сидел на поваленном стволе, сгорбившись, и смотрел куда-то вдаль, на овраг, на реку, что серела внизу. Плечи его были опущены, руки лежали на коленях безвольно, и во всей его фигуре читалась такая усталость, такая тоска, что у Златы на миг сжалось сердце. Она вдруг остро, до боли, поняла, что он страдает не меньше, чем она. Может, даже больше.

Она кашлянула, обозначая своё присутствие. Он вздрогнул, обернулся. В глазах его мелькнуло что-то — может, надежда, но, увидев, кто перед ним, надежда погасла, сменилась вежливым безразличием. Но она успела заметить эту вспышку — и поняла, что он ждал другую.

— Злата, — сказал он, поднимаясь. — Ты здесь?

— Поговорить, — ответила она просто, не пряча глаз. — Можно?

Он пожал плечами — мол, как хочешь. Она села рядом на тот же ствол, на безопасном расстоянии, и некоторое время они молчали, глядя на реку. Ветер шевелил её волосы, выбившиеся из-под платка, и она зябко повела плечами.

— Холодно, — сказала она, чтобы нарушить тишину.

— Да, — ответил он.

Пауза затягивалась, и в этой тишине, среди голых деревьев и серого неба, Злата собиралась с духом. Она знала — если не скажет сейчас, то не скажет никогда. А если не скажет — всё рухнет. Семья, дом, будущее. Всё, ради чего она жила.

— Я рада, что мы решили не врать друг другу, — начала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Он молчал, только желваки заходили на скулах — признак того, что её слова задели.

— Я не буду тебя упрекать, — продолжила Злата, глядя на него в упор. — Не буду просить забыть её. Я пришла не за этим.

— А за чем? — спросил он глухо, и в голосе его прозвучала усталость — такая же, как у неё.

— За делом, — она повернулась к нему, заглянула в глаза. — Мы с тобой связаны обещанием. Моя семья на грани разорения, Данияр. Если свадьба сорвётся — мы погибнем. Позор, долги, нищета. Понимаю, что это заботы моей семьи, но