прозвучала та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала. — Мне жаль, что так вышло. Правда жаль. Если бы можно было по-другому… Но нельзя.

Она пошла по тропинке, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине. А он остался сидеть под рябиной, глядя ей вслед, и думал о том, что мир сложнее, чем ему казалось. Что люди могут быть разными — не только чёрными и белыми, но и теми, кто выбирает меньшее зло.

* * * * *

В повозке, когда усадьба осталась позади и дорога потянулась через мокрые поля, мать пристально посмотрела на дочь.

— Ну что? Поговорили?

Злата кивнула, глядя в окно на проплывающие мимо серые пейзажи, на голые деревья, на лужи, в которых отражалось низкое небо.

— Поговорили.

— И о чём?

— О жизни, матушка. О том, как выживать, когда всё вокруг рушится.

Мать вздохнула, погладила её по руке — сухой, тёплой ладонью.

— Ты у меня умница, Злата. Всё устроишь.

— Устрою, — эхом отозвалась Злата, и в этом слове было и обещание, и молитва. — Обязательно устрою.

Она смотрела на серое небо, на тучи, которые никак не хотели рассеиваться, и думала о том, что сказала Данияру про «свои радости». Вспомнила пастушка — его сильные руки, его глупую преданную улыбку, его вопросы про будущее, на которые она никогда не отвечала прямо. Она не любила его. Но он был тёплый, живой, и с ним можно было забыться, побыть просто женщиной, а не расчётливой купеческой дочкой, спасающей семью.

Может, когда-нибудь, — подумала она, — когда всё устаканится, я смогу быть просто женщиной. А пока — пока надо выживать.

Она закрыла глаза и прислонилась головой к плечу матери. Повозка покачивалась, лошадь мерно цокала копытами, и этот ритм, монотонный, успокаивающий, навевал забытьё. Но Злата не спала. Она думала о том, что сказала Данияру, и о том, что он ответил. О том, что теперь всё зависит от неё — от её слов, от её умения убеждать, от её хитрости. И о том, что, может быть, когда-нибудь, когда всё кончится, она сможет простить себя за эту сделку. Или нет.

Дождь снова пошёл, забарабанил по крыше повозки. За окном, в серой мгле, проплывали знакомые с детства поля, леса, деревни. Всё было серым, мокрым, холодным. Но внутри, глубоко, тлела искра — надежда, что всё получится. Или хотя бы, что она не пожалеет о том, что сделала.

Глава 32

Ноги сами несли Данияра к конюшне, сердце бешено стучало, а в голове звенело одно: выход есть. Не самый лучший, но мы будем рядом. Мы останемся друг у друга!

Низкие тучи ползли над усадьбой, и ветер — сырой, свежий, ещё не остывший за день — гнал по двору сухие листья, которых за лето нападало много. В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и близким дождём.

Чубар, почуяв хозяйское нетерпение, прядал ушами, перебирал ногами, когда Данияр накидывал на него седло. Конюх Ефим крутился рядом, взлохмаченный, пытался помочь, но Данияр только отмахнулся:

— Не надо. Сам.

Пальцы торопились, когда он затягивал подпругу, и Чубар, чувствуя настроение хозяина, тихо всхрапывал, но стоял смирно. Очень скоро Данияр уже вылетел со двора, даже не оглянувшись на усадьбу. В лицо бил тёплый, влажный ветер, пахло прелой травой и близкой грозой, но он ничего не замечал. Он гнал коня во весь опор, и Чубар, привыкший к долгим переходам, легко бежал по размытой дороге, только комья грязи летели из-под копыт.

Она согласится, — думал Данияр, пригибаясь к гриве коня. — Должна согласиться. Это же не навсегда тайно. Это только сначала. А там… там видно будет. Главное — быть рядом. Видеть её. Знать, что она со мной, что мы не потеряем друг друга. И мать её рядом. И никакой нужды.

Мысли скакали, как бешеные, перебивали одна другую. Он вспоминал лицо Параскеи — её зелёные глаза, рыжие волосы, тот взгляд, когда она сказала ему правду под рябиной. В этом взгляде была такая сила, такая боль, но и такая любовь… Неужели она откажется? Неужели гордость окажется сильнее?

А если всё же откажется? — вдруг кольнуло где-то внутри. — Что тогда?

Он отогнал эту мысль. Нельзя об этом думать. Надо верить. Иначе всё, иначе — пропасть.

Дорога вилась между полями. Августовские хлеба уже убрали, и поля стояли пустые, голые, с торчащей жнивой. Ветер гулял по ним свободно, поднимая сухую пыль. Где-то вдалеке, у леса, чернели фигурки грачей — они собирались в стаи перед отлётом, и их тревожные крики плыли над землёй. Небо хмурилось, собирался дождь, но Данияра не пугал холод. В груди горел огонь — надежда, такая отчаянная, такая хрупкая, что он боялся дышать, чтобы не загасить её.

Низина, маленький городок, прилепившийся к холму, с кривыми улочками, покосившимися заборами, показалась к вечеру. Данияр придержал коня, перешёл на шаг. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушало стук копыт.

Он знал, где искать. Светлана с дочерью снимали угол у вдовы-гончарки на окраине.

Вот и дом — небольшой, приземистый, с тёмными окнами, крытый почерневшей соломой. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. Данияр спрыгнул с коня, привязал повод к покосившемуся плетню, толкнул калитку. Во дворе залаяла собака — старая, хриплая, — но сразу смолкла.

Он постучал в дверь. Тишина. Постучал ещё раз — громче, настойчивее.

За дверью послышались шаги, скрип половиц. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Светланы — усталое, настороженное, с глубокими морщинами, которых раньше не было. Но при виде него глаза её расширились от удивления.

— Данияр? — выдохнула она. — Ты… как?

— Поговорить надо, — сказал он хрипло, и голос его прозвучал чужим. — С ней. С Параскеей. Можно?

Светлана помедлила, глядя на него долгим, изучающим взглядом — таким, каким смотрят, когда хотят понять, с добром пришёл человек или с бедой. Потом посторонилась, впуская.

— Проходи. Только тихо. Соседи слышат всё.

Он шагнул через порог и сразу увидел её.

Параскея сидела у окна, за которым было светло, но в комнате царил сумрак — маленькое оконце пропускало мало света. Она смотрела куда-то вдаль, на огород, на покосившийся плетень, на серое небо. При его появлении она вздрогнула, обернулась, и в зелёных глазах её мелькнуло столько всего — удивление, надежда, страх, боль, — что у Данияра перехватило дыхание.

Она изменилась. За этот год, она стала