Она подошла ближе, заглянула ему в глаза, и он увидел в них своё отражение — жалкое, растерянное, раздавленное.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо, и голос её сломался. — Люблю так, что дышать без тебя больно. Но на это я не соглашусь. Лучше умереть с голоду в Низине, чем жить в золотой клетке чужой милостью. Лучше быть нищей, чем игрушкой. Даже если твоей.

Данияр стоял, не в силах вымолвить ни слова. В голове гудело, рушились последние надежды, и он слышал, как падают слова камнями, один за другим, заваливая выход, который он только что видел.

— Ты… может быть, ты подумаешь? — прошептал он, и голос его был жалким, умоляющим.

— Нет, — ответила Параскея, и в этом «нет» было столько силы, что он понял — не переубедить. — Отказываюсь. И если ты меня правда любишь — ты поймёшь. А если нет… — она отвернулась, чтобы он не видел её слёз, но он видел, как вздрагивают её плечи. — Если нет, уходи.

В комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Где-то за стеной кашлянула Светлана, заскрипела половица, и этот звук, живой, домашний, вдруг показался Данияру невыносимым. Лучина догорала, мерцала, и в её мигающем свете комната казалась чужой, незнакомой.

Данияр смотрел на неё — на её прямую спину, на рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, на руки, сжимающие подоконник. Хотелось подойти, обнять, умолять, упасть на колени. Но он понимал — бесполезно. Она сказала. Она выбрала. И этот выбор был сильнее его слов.

— Прости, — выдохнул он одними губами, не надеясь, что она услышит.

Она не обернулась.

Он вышел, не помня себя. В сенях наткнулся на Светлану — та стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него с жалостью и горечью. В глазах её, усталых, мудрых, стояли слёзы, но она не плакала.

— Ты не серчай на неё, — сказала она тихо. — Она права. Тебе не стоило приезжать вот так.

Данияр кивнул, не в силах говорить. Вышел во двор, отвязал Чубара, вскочил в седло. И только когда Низина осталась позади, а в лицо ударил свежий ветер, приносящий запах приближающегося дождя, он позволил себе закричать.

Заорал в голос, в пустоту, в серое небо, сжимая поводья так, что ладони саднили, пальцы сводило, а кожа на сгибах натягивалась до боли. Чубар шарахнулся, прянул ушами, но понёс дальше, чувствуя, что хозяину плохо. Копыта выбивали дробь по размытой дороге, комья грязи летели во все стороны, а Данияр кричал и не слышал себя.

Потому что в ушах стояли её слова:

«Лучше быть нищей, чем игрушкой, даже если твоей».

Крик затих, растворился в ветре, в шуме леса, в далёких раскатах грома, оставив после себя только звенящую пустоту. Чубар перешёл на шаг, тяжело дыша, и Данияр машинально похлопал его по шее, не чувствуя собственных рук.

В голове медленно, сквозь гул, пробивались мысли. «Повёлся… Как дурачок, повёлся…»

Он остановил коня посреди дороги, спрыгнул на землю, прижался лбом к тёплой лошадиной шее. Чубар замер, только ноздри его раздувались, да тёплое дыхание касалось щеки хозяина. Злость на самого себя клокотала в груди, вытесняя боль. На что он надеялся? Что Параскея, пережившая такое, с радостью примет роль тайной любовницы? Что её гордость, её достоинство — всё это сломается от первого же удобного предложения? И главное — что отец, который никогда не допустил бы этого позора, вдруг согласится?

«Ты не заставляешь её, ты даёшь ей выбор», — всплыли слова Златы. Выбор? Какой это выбор — между унижением и чем? Она права, тысячу раз права. А он, как слепой котёнок, ухватился за соломинку, которую подсунула умная купеческая дочка.

Данияр выпрямился, посмотрел в тёмное небо. Ни звёзд, ни месяца — только тучи, низкие, тяжёлые, готовые пролиться дождём. Холодный ветер трепал полы плаща, но он не чувствовал холода.

Хватит.

Хватит позволять другим решать за него — отцу, брату, теперь ещё и Злате. Они все тянут в разные стороны, а он мечется, как затравленный зверь, и только делает хуже — себе и той, кого любит.

Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Мысли становились чёткими, как удар меча, как боевой строй перед атакой.

Злата… Она не враг. Она просто спасает свою семью, и её расчётливость можно понять. Но идти у неё на поводу, жертвуя честью Параскеи, — значит предать любимую снова. Он уже однажды поверил лжи, не стал искать, не попытался узнать правду. Теперь-то он знает. И теперь он будет действовать сам.

Данияр вскочил в седло, тронул поводья. Чубар, почуяв перемену в хозяине, бодро зашагал вперёд, будто понимая, что сейчас начнётся что-то важное.

— Мы справимся, — прошептал Данияр в темноту, и голос его был твёрдым, как никогда. — Я больше никому не позволю собой управлять.

Ветер стих. Тучи разошлись, и в просвете блеснула одинокая звезда — первая звезда, обещающая, что ночь когда-нибудь кончится. Данияр смотрел на неё и чувствовал, как внутри, сквозь боль и отчаяние, пробивается упрямый росток надежды. Не той, обманчивой, что подсунула Злата, а своей — горькой, но настоящей. Той, которая родилась не из чужих слов, а из его собственной решимости.

Он ещё не знал, как именно поступит. Не знал, как быть с отцом, с братом, со Златой, с этой дурацкой свадьбой. Не знал, сможет ли он когда-нибудь исправить то, что натворил. Но знал главное: отныне он сам будет хозяином своей судьбы. А там — будь что будет.

Он стиснул зубы и пришпорил коня.

Глава 33

Лачуга пастуха стояла на отшибе, у самого леса, там, где кончались выгоны и начинались дикие луга. Место глухое — сюда даже любопытные бабы не заглядывали, боялись и лешего, и лихих людей, а больше — пересудов. Для Златы это было лучшее убежище.

Изба и впрямь была бедная. Брёвна почернели от времени, кое-где мох торчал из щелей, крыша прохудилась — видно было, что хозяин чинит лишь самое необходимое, да и то редко. Печь кривая, лавка шаткая, утварь скудная — пара глиняных мисок да закопчённый горшок. Пахло старой соломой, овчиной и дымом, который норовил остаться в избе, а не уйти в волоковое оконце.

Но постель… Постель была иной.

Злата лежала на спине, раскинув руки, и чувствовала мягкую, прохладную ткань. То была не ряднина, не дерюга, какими застилают лежанки