Богояр откинулся на лавке, посмотрел на сына с интересом. В его взгляде читалось не только одобрение деловой хватки, но и облегчение — сын очнулся, перестал хандрить, взялся за ум.

— Дело говоришь, — сказал он после паузы. — И где ж её взять?

— В Сумерье, говорю. У купцов спросить. Может, у тех же ремесленников заказать. Я мог бы съездить, разузнать.

Отец помолчал, глядя куда-то в сторону — на окно, за которым медленно плыли облака. Потом кивнул.

— Дело доброе. Съезди. Только дороги размыло, говорят, в низинах вода стоит. В объезд придётся.

Данияр пожал плечами. Сердце его на миг кольнуло — Низина. Но он отогнал это чувство. Низина — просто название. Просто городок на пути. Ничего больше.

— Объеду. Не впервой.

Богояр снова посмотрел на него долгим взглядом. Хотел что-то добавить — может, про Злату, про свадьбу, которая приближалась, — но раздумал. Только сказал:

— Бери своего Чубара, он крепкий. И деньги на расходы у казначея возьми.

— Добро, — ответил Данияр и вышел.

На душе у него было странно — легко и тревожно одновременно. Работа, дело, поездка — это хорошо. Это отвлечёт, займёт мысли. А там, глядишь, и образуется всё. Или не образуется — но хотя бы руки будут заняты.

Он пошёл готовиться в путь, даже не думая о том, что объездная дорога в Сумерье лежит через Низину.

* * * * *

Утром он выехал затемно.

Чубар, соскучившийся по долгим переходам, бодро шёл рысью, встряхивая гривой. В лицо дул свежий ветер, пахло прелой листвой и утренней сыростью. Данияр смотрел на дорогу, на поля, на лес вдалеке и старался ни о чём не думать. Просто ехать. Просто смотреть. Просто дышать.

К полудню он добрался до Низины.

Или это Низина добралась до него.

Дорога, которую размыло, уходила в объезд как раз через город. Об этом Данияр знал, конечно, но как-то не думал, не придавал значения. А теперь вот стоял на околице, смотрел на кривые улочки, покосившиеся заборы, и сердце его колотилось.

Здесь она. Здесь. В двух шагах.

Он тронул поводья, въехал в город. Надо было просто проехать, мимо, не глядя по сторонам. Но ноги сами направляли коня туда, где был рынок.

* * * * *

Рынок гудел, как растревоженный улей.

Кричали торговки, зазывая покупателей, мычали коровы, визжали поросята в клетях, пахло сеном, навозом, свежими пирогами и дёгтем от колёс. Данияр пробирался между телегами, огибал груды мешков с зерном, и глаза его лихорадочно шарили по рядам.

Он увидел её не сразу — она была в тени, под навесом, где торговали овощами и зеленью. И когда взгляд наконец нашёл её, Данияр замер, будто налетел на невидимую стену.

Параскея стояла за невысоким деревянным лотком, на котором были разложены товары: горки моркови, репы, несколько кочанов капусты, связки лука. На ней был тот же старенький платок, что и летом, и выцветшая понёва, и руки её, покрытые цыпками от холодной воды, быстро и ловко перебирали овощи.

Но не это заставило Данияра замереть.

Рядом с ней стоял парень.

Молодой, лет двадцати, ладный, широкоплечий, с открытым лицом и ясными глазами. Простая холщовая рубаха, подпоясанная ремешком, руки сильные, в мозолях — видно, работящий. Он помогал ей — перекладывал тяжёлые кочаны, пододвигал корзины, и при этом смотрел на Параскею с такой откровенной нежностью, что у Данияра внутри всё оборвалось.

Кто он? — пронеслось в голове. — Какой-то родственник? Работник? Или...

Парень что-то сказал — Данияр не слышал слов, только видел, как шевельнулись его губы. Параскея подняла голову, посмотрела на него, и на лице её появилась улыбка. Усталая, вымученная, но — улыбка. Она кивнула, взяла из его рук кочан, положила в корзину.

И в этот момент она подняла глаза.

Их взгляды встретились.

Данияр увидел, как лицо её меняется — мгновенно, будто по нему провели мокрой тряпкой, стирая всё живое. Улыбка погасла, губы сжались в тонкую линию, глаза расширились, и в них метнулось столько всего — испуг, боль, отчаяние, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Может, любовь, которую она пыталась спрятать. Может, ненависть. Может, всё вместе.

Это длилось одно мгновение. Потом она отвернулась, схватила первый попавшийся кочан капусты и принялась его перебирать с таким остервенением, будто от этого зависела её жизнь. Будто она не видела его. Будто его не существовало.

Парень рядом с ней заметил её состояние. Склонился, что-то спросил, тронул за локоть. Параскея мотнула головой, не поднимая глаз, и ответила — коротко, отрывисто. Парень оглянулся, посмотрел в толпу, но Данияра уже заслонили проходящие мимо люди.

А Данияр всё стоял. Чубар под ним переступил с ноги на ногу, прядая ушами, чувствуя напряжение хозяина. В голове у Данияра гудело, в груди жгло, перед глазами стояло одно: её лицо в тот миг, когда она его узнала.

Она даже не посмотрела второй раз.

Рядом с ней — этот парень. Кто он? Рабочий? Сосед? Или тот, кто будет с ней каждый день, кто будет помогать, кто будет смотреть на неё с этой дурацкой, преданной улыбкой?

Мысли рвали голову на части. Хотелось подойти, оттолкнуть этого парня, схватить её за руки, заглянуть в глаза и спросить: «Кто он? Что он тебе?» Но ноги не двигались. Язык прилип к гортани.

Потому что он знал ответ. Он не имел права спрашивать. Он тот, кто через несколько недель женится на другой. Он тот, кто приезжал к ней с унизительным предложением. Он тот, кто не защитил, не уберёг.

А этот парень — он здесь. Он рядом. Он помогает. Он смотрит на неё с любовью.

Данияр развернул коня и поехал прочь.

* * * * *

Он не помнил, как выбрался с рынка. Люди расступались перед ним, что-то кричали вслед, но он не слышал. В глазах стояла пелена. Чубар сам находил дорогу, обходя телеги и лужи, а Данияр сидел в седле как чужой, сжимая поводья.

Только за околицей, когда город остался позади, он остановил коня, спрыгнул на землю и, схватившись за ствол придорожной берёзы, зажмурился.

В голове крутилось одно и то же, мысль, горькая, как полынь: а чего ты хотел? Чтобы она сидела и ждала, пока ты наженишься на Злате, наиграешься в семью, а потом, может быть, вспомнишь о ней? Она не такая. Она сказала — лучше быть нищей и свободной, чем игрушкой.