Она улыбнулась. Впервые за долгое время — светло, открыто, как тогда, в саду, когда они были молоды и глупы и верили, что любовь победит всё.

— А матушка? — спросила она. — Мы не можем её бросить.

— Не бросим, — твёрдо сказал Данияр. — Пойдём вместе. Найдём место, поставим избу. Она будет с нами. Будет внуков нянчить.

В сенях кашлянули. Светлана заглянула в горницу. Глаза её были красными, но на губах — улыбка.

— Благословляю вас, дети. Если он ради тебя от всего отказался — значит, любит по-настоящему. Такого не упускают, дочка!

Параскея бросилась к матери, обняла её. Они стояли, прижавшись друг к другу, и плакали — счастливыми, облегчёнными слезами.

Данияр смотрел на них, и сердце его переполнялось теплом. Он знал, что впереди будет трудно. Что придётся начинать с нуля, что их будут искать, что отец, может быть, так и не простит. Но сейчас, глядя на них, он знал одно: он сделал правильный выбор. Впервые за долгое время — правильный.

— Нам надо уходить, — сказал он тихо. — Чем быстрее, тем лучше. Пока мой отец не понял, что я не шутил. Соберите самое необходимое.

Светлана кивнула, засуетилась. Параскея подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы — холодные, шершавые от работы — сжали его ладонь.

— Я не верю, — прошептала она. — Что ты здесь. Что мы будем вместе. Это не сон?

— Не сон, — он поцеловал её в лоб. — Теперь уже не сон.

* * * * *

Через час они вышли из избы.

Светлана — с большим узлом за спиной, Параскея — с маленьким, Данияр — вёл Чубара в поводу. Узлы сгрузили на коня. Ночь опускалась на Низину, тихая, звёздная. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло дымом и осенней прелью.

Они двинулись в путь — две женщины и мужчина, у которых не осталось ничего, кроме любви и надежды. И этого было достаточно.

Луна взошла над лесом, осветила дорогу. Данияр оглянулся на Низину, оставшуюся позади, и вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует сожаления. Ни капли.

Впереди была только тьма и звёзды. И она — рядом, тёплая, живая, пахнущая травами и утренней росой.

— Куда мы идём? — спросила Параскея тихо.

— Вперёд, — ответил он.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Чубар всхрапнул, мотнул головой и бодро зашагал, унося их прочь от всего, что было. Туда, где начиналось новое.

Глава 36

Катарина проснулась затемно.

За окном было черным-черно — ни луны, ни звёзд, только непроглядная осенняя тьма, тяжелая, как наволочь. Где-то далеко, за лесом, едва заметно серел край неба — рассвет только начинал заниматься, но до него было ещё далеко.

Она лежала на своей половине постели, вжавшись в стену, и слушала дыхание мужа. Радослав спал тяжело, с присвистом, иногда всхрапывал и ворочался, откидывая одеяло, оголяя волосатую грудь. От него пахло вчерашним перегаром и ещё чем-то кислым, противным — запахом, от которого её всегда мутило, но особенно сейчас, в этой духоте, когда окна на ночь закрывали и воздух в горнице стоял спертый, тяжелый.

Катарина не спала всю ночь.

В голове крутилось одно и то же, мысль, которая пришла вчера вечером, когда она смотрела, как Радослав жадно ест, не поднимая на неё глаз, давясь кашей и чавкая, а потом молча завалился спать, даже не взглянув в её сторону. Не спросил, как день прошёл. Не сказал ни ласкового, ни грубого — ничего. Просто лёг и через минуту уже храпел.

Надо уезжать. Надо уезжать сейчас. Пока не поздно.

Она не знала, что именно её толкнуло в эту ночь. Может быть, взгляд Радослава, который она поймала вчера мельком — пустой, скользящий, будто он смотрел сквозь неё на что-то другое, страшное, что жило только в его голове. Может быть, просто чутьё, которое шептало: беда рядом, уходи, пока цела. Женское чутьё — его не обманешь.

Или воспоминание о той ночи, когда он взял её силой. О том, как его руки, сильные и грубые, сминали её тело, как он не слышал её крика, как утром не помнил ничего. А она помнила. Всё. Каждую секунду.

Или разговор со свекровью — та холодная, спокойная Мирослава, которая посоветовала терпеть. «Мужчины иногда жестоки, это показатель силы». Катарина тогда промолчала, но внутри всё кипело. Какая же это сила — ломать тех, кто слабее? Это трусость. Самая настоящая трусость.

А потом пришла весть о Богдане — той самой девушке, что изрезала себе щёки, чтобы не быть красивой. Лекарка шепнула на ухо Настасье, а та — Катарине. И сердце у неё оборвалось. Радослав.

Больше нельзя. Ни дня. Ни часа.

Она осторожно, стараясь не шуметь, откинула одеяло. Ноги коснулись холодного пола и она вздрогнула, замерла на миг, прислушиваясь к дыханию мужа. Радослав всхрапнул, перевернулся на другой бок, но не проснулся.

Катарина выдохнула — тихо-тихо, одними губами.

Нашарила в темноте одежду — ту, что попроще, дорожную. Серый шерстяной сарафан, тёплую телогрейку, платок потеплее. Одевалась медленно, каждое движение — плавное, бесшумное, как у кошки, крадущейся к добыче. Боялась, что скрип половиц, шорох ткани, звон пряжки — всё выдаст её, разбудит спящего.

Но Радослав не просыпался. Спал мёртвым сном, убаюканный хмелем и сытым ужином.

Она взяла узелок, приготовленный ещё с вечера, — немного еды (краюха хлеба, кусок сала, пара луковиц), смену белья, материнское колечко, которое та отдала ей перед свадьбой, на чёрный день. Больше ничего ценного у неё не было. Всё остальное — одежда, украшения, подарки мужа — оставалось здесь. Она не хотела брать ничего, что напоминало бы об этом доме.

В сенях остановилась, прислушалась. Тишина. Только ветер шуршит сухой листвой за дверью да где-то далеко, на псарне, брешет собака. Сквозь щели в двери тянуло холодом и запахом холодной земли.

Она вышла во двор.

Утро встретило её холодным воздухом и сыростью. Туман стлался над землёй — густой, молочный, скрывающий амбары, заборы, конюшню, дальний лес, где чернели голые ветви. Пахло дымом из людской (там уже топили печь), прелой травой и ещё чем-то горьковатым, осенним — может быть, увяданием, может быть, свободой, которая была так близко.

Катарина глубоко вдохнула этот воздух — полной грудью, как не дышала уже много месяцев — и вдруг почувствовала, как внутри отпускает что-то сжатое, каменное, что жило в