что-то другое. Тяжёлое, зрелое, как грозовая туча перед грозой.

Мужики собрались в дальнем углу барака, у печки, где обычно сушили портянки. Сидели молча, глядя в пол, в стены, в огонёк лучины. Никто не решался начать. Слишком страшное дело задумали.

Первый заговорил Пахом — плотный, кряжистый мужик лет сорока, с руками, узловатыми от работы, и глубокими морщинами на лице.

— Я пойду, — сказал он глухо, и голос его прозвучал как удар топора по дереву. — Кто со мной?

Молчание. Потом зашевелились, завздыхали.

— Я, — отозвался Фёдор, мужчина помоложе, с бельмом на глазу.

— И я, — поднялся Тихон, старый уже, седой, но ещё крепкий.

Один за другим поднимались мужики. Кто с молчаливой яростью, кто с горькой решимостью, кто со слезами на глазах, которые не стыдились вытирать. К полуночи их набралось больше десятка.

— Порешили, — сказал Пахом, оглядывая собравшихся. — Никому ни слова. Идём затемно, когда он с охоты или откуда возвращаться будет. У дороги, в кустах, за тыном. Чтоб никто не видел.

— А если с ним кто будет? — спросил кто-то.

— Значит, двоих, — жёстко ответил Пахом. — Но он один ходит. Я примечал.

Они сидели до утра, обсуждая, как и где. Голоса звучали ровно, деловито, будто задумали обычную работу — лес валить или амбар ставить.

* * * * *

Радослав возвращался из Сумерья, куда ездил по отцовскому поручению. Дело было пустячное — передать письмо купцу, забрать товар, но он нарочно задержался, напился в корчме с какими-то проезжими, а теперь, уже в сумерках, трясся в седле, проклиная ухабы и собственную глупость.

Лошадь шла шагом, устало переставляя ноги. В темноте дорога казалась бесконечной. Лес по сторонам шумел глухо, тревожно, и Радославу вдруг стало не по себе. Он оглянулся — никого. Только ветер да тьма.

— Тпр-р-р, — осадил он коня, прислушался.

Тишина. Слишком тихо. Даже ветер, кажется, стих.

И вдруг из темноты, из придорожных кустов, выступили тени.

Одна, вторая, третья... Они выходили бесшумно, окружали его, и в руках у них были дубины и топоры — тяжёлые, узловатые, те самые, которыми валяют лес, которыми забивают скотину.

— Вы чего? — крикнул Радослав, и голос его сорвался. — Эй! Я сын хозяина! Вы кто?

Тени молчали. Только подходили ближе.

— Стойте! — заорал он, дёргая поводья. — Я заплачу! Золотом! У меня есть!

Конь под ним шарахнулся, встал на дыбы, но его схватили под уздцы, дёрнули вниз. Радослав вылетел из седла, грохнулся на землю, закричал — громко, отчаянно, надеясь, что кто-то услышит.

Никто не услышал.

— За Весняну, — сказал Пахом, подходя ближе. — Помнишь Весняну? Совсем недавно.

— Я не... я не... — Радослав отползал, упираясь спиной в дерево. — Я не знаю никакой Весняны!

— За Богдану, — шагнул вперёд Фёдор. — Красавицу нашу. Помнишь, как ты её на дороге встретил?

— Да не трогал я ваших баб! — заорал Радослав, и в голосе его звенели слёзы. — Вы с ума сошли! Я сын хозяина!

— Мы знаем, — кивнул Тихон, старый, седой, с глазами, полными такой боли, что Радославу стало страшно до холодного пота. — За девочек наших. За всех, кого ты обидел, урод проклятущий.

— Да не я! Не я! — Радослав забился, пытаясь встать, но чья-то тяжёлая рука прижала его к земле.

— За всех, кого ты, пёс, перепортил, — добавил Пахом.

Радослав открыл рот, чтобы закричать снова, но первый удар дубины пришёлся по голове. Глухой, мокрый звук — и крик оборвался, перешёл в хрип.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Мужики били молча, сосредоточенно, как бьют скотину на убой. Ни криков, ни ругани — только тяжёлое дыхание да глухие удары, от которых вздрагивала земля.

Радослав дёргался сначала, потом затих. Но они продолжали бить. Пока Пахом не сказал:

— Будет. Готов.

Они остановились, глядя на то, что осталось от сына хозяина. В темноте не было видно лица — только бесформенная груда тряпья и крови.

— В кусты оттащите, — приказал Пахом. — Чтоб с дороги не видно было. Утром найдут.

Тело отволокли в придорожные заросли, бросили там, как падаль. Лошадь, всхрапывая и пятясь, стояла рядом — её не тронули.

— А коня что? — спросил кто-то.

— Пусть идёт, — махнул рукой Пахом. — Он же не виноват.

Конь постоял, потоптался и медленно побрёл в сторону усадьбы, волоча поводья.

Мужики разошлись в разные стороны, растворились в темноте. Каждый уносил с собой тяжесть содеянного. Но в груди, рядом с этой тяжестью, жило что-то ещё. Облегчение. Справедливость.

* * * * *

Утро в усадьбе началось как обычно.

Старые женщины-сортировщицы, те, что работали в саду с рассвета, шли на своё место мимо оврага, где дорога огибала лес. Шли, переговаривались, привычно оглядывали кусты — не видно ли зверья, не заломило ли ветки.

Первой заметила старая Акулина — та, что плохо видела, но чутьём чуяла любую беду. Остановилась, вгляделась в заросли.

— Бабы, — позвала она тихо. — А ну, гляньте. Там что-то...

Подошли, раздвинули ветки.

И закричали.

Крик разнёсся над усадьбой, пронзительный, страшный — так кричат только тогда, когда видят смерть. Сбежались люди, загалдели, запричитали. Кто-то побежал к хозяевам.

Богояр вышел на крыльцо, когда ему доложили. Выслушал, не меняясь в лице, только желваки заходили под кожей. Приказал:

— Никого не подпускать. Я сам пойду.

Мирослава, услышав крики, выскочила следом. Схватила мужа за рукав:

— Что там? Что случилось?

— Не знаю, — ответил он коротко. — Сиди здесь.

Но она не послушала. Пошла за ним, кутаясь в шаль, с лицом белым, как полотно.

Тело лежало в кустах, в двадцати шагах от дороги. Уже окоченевшее, уже чужое. Одежда — добротный кафтан, сапоги с медными накладками — всё в крови и грязи. Лица почти не было — одни ошмётки.

Богояр смотрел и не мог узнать. А Мирослава вдруг рванулась вперёд, упала на колени прямо в грязь, вцепилась в рукав кафтана.

— Радослав! — закричала она. — Радослав! Сынок!

Богояр дёрнулся, шагнул ближе. Вгляделся в то, что осталось от лица. Увидел родинку на шее, знакомую с детства. Увидел перстень на руке — тот самый, что дал ему, когда женил.

И понял.

Он стоял, не двигаясь, глядя на сына. В голове было пусто и звонко. Рядом выла Мирослава, рвала на себе волосы,