Но где-то в глубине, куда она не заглядывала, шевельнулось: а может, он счастлив? Может, он нашёл то, чего я никогда не найду?

Она постояла ещё немного, глядя на луну, на дорогу, убегающую за околицу. Потом обернулась, посмотрела на дверцу каморки.

— Выходи, — сказала тихо, но властно. — Ушли все.

Пастушок выскользнул из темноты — бледный, взъерошенный, с испуганными глазами. Подошёл к ней, не решаясь коснуться.

— Мать? — спросил он. — Что случилось? Кто приходил?

— Всё хорошо, — Злата улыбнулась ему — той самой улыбкой, от которой у него сердце заходилось и темнело в глазах. — Даже лучше, чем я думала.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую — и повела обратно к постели. Простыни остыли без них, и от этого стало зябко.

— А теперь… теперь мы это отпразднуем.

— Что? — не понял он, но уже поддавался, шёл за ней, как телёнок на верёвочке.

— Свободу, — ответила Злата, падая на простыни и увлекая его за собой. — Мою свободу.

Он не понял, но и не стал спрашивать. Приник к ней, целуя, гладя, согревая, шепча что-то бессвязное, нежное, глупое. А она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что в списке женихов есть один — Игнат Колыванов, вдовец с тяжёлым характером. Говорят, он жесток с бабами. Говорят, первую жену забил — никто не доказал, но все знали. Но у него деньги. Большие деньги. А с жестокостью она как-нибудь справится. Она умная. Она всё умеет.

Пастушок что-то шептал ей, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие мёдом. Она машинально гладила его по голове — он был тёплый, живой, преданный, как пёс, — но мысли её были уже далеко. Там, где решалась её судьба. Где она, Злата, выйдет победительницей из любой передряги, из любого унижения, из любой боли.

Потому что она — умная. Она — сильная. Она — расчётливая. И она ни за что, ни за что не позволит себе проиграть.

Она закрыла глаза и прижалась к пастушку — сегодня она позволяет себе эту роскошь. Завтра начнётся новая игра. С новым игроком. И она выиграет.

Она всегда выигрывает.

ЭПИЛОГ

Осень в тот год выдалась долгая. Уже ноябрь на исходе, а снег всё не ложился — только дожди, да туманы, да ветер, который выл в трубах по ночам, не давая спать. Земля промёрзла, почернела, и по утрам лужи покрывались тонкой, хрусткой корочкой льда, которая ломалась под ногами с жалобным звоном.

* * * * *

Катарина

Катарина сидела у окна в доме родителей, поджав под себя ноги, и смотрела на закат.

Солнце уходило за лес огромным багровым шаром, окрашивая небо в такие цвета, что дух захватывало — от нежно-розового у горизонта до густо-фиолетового, почти чёрного в вышине. Где-то там, за полями, за лесами, осталась Калинова усадьба, белые хоромы, кусты калины с чёрными, сморщенными ягодами. Остался он — тот, кого называли её мужем.

Она сидела так уже час, не двигаясь. В руках — пустая глиняная кружка, из которой давно выпит травяной взвар. На коленях — тёплый шерстяной платок, который мать накинула, уходя по делам. Пахло от платка мылом и сушёной мятой — домашним, родным.

Весть пришла утром. Заезжий торговец, что остановился у них на постоялом дворе, рассказал за завтраком: в Калиновой усадьбе беда. Среднего сына, Радослава, убили. Нашли в кустах у дороги, всего избитого. Кто — неизвестно, может, разбойники, может, лихие люди. Хозяин Богояр велел считать, что разбойники. Но бабы на базаре шепчутся иначе.

Мать, услышав, всплеснула руками, перекрестилась и побежала к отцу — обсуждать, как теперь быть, не ляжет ли позор на дочь, не будут ли косо смотреть. А Катарина осталась одна.

И сейчас сидела, глядя на закат, и чувствовала… ничего.

Пустота внутри была такой глубокой и тихой, что казалась почти осязаемой — как вода в колодце, в который не упадёт даже камень. Ни боли, ни облегчения, ни страха. Просто — пустота. И в этой пустоте, как первый луч солнца после долгой ночи, начинало зарождаться что-то новое.

Свобода.

Она не сразу поняла это слово. Оно пришло само, всплыло откуда-то из глубины, где всё это время пряталось, забитое страхом и болью, придавленное ложным стыдом и чужими советами «терпеть».

Свобода.

Теперь никто не схватит её за руку так, что останутся синяки. Никто не будет смотреть на неё пустыми глазами, за которыми прячется зверь. Никто не придёт ночью пьяный и не сделает больно, потому что ему всё равно. Никто не скажет: «Терпи, это показатель силы». Никто не велит рожать детей от ненавистного.

Она свободна.

Катарина перевела взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Синяки на запястьях уже почти сошли, только желтоватые разводы остались — скоро и их не станет. Как не станет и того кошмара, что длился почти год. Как не станет воспоминаний — или станут, но уже не будут резать живую плоть, превратятся в тупую, ноющую боль, с которой можно жить.

За окном догорал закат. Последние лучи солнца скользнули по стене, по иконам в углу, по лицу Катарины — и погасли.

Она закрыла глаза и вдруг отчётливо поняла: она не будет по нему плакать. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Потому что нечем плакать — всё выплакано за те месяцы, когда она лежала по ночам, прижимая к себе синяки, и молилась, чтобы утро никогда не наступало.

— Доченька, — мать вошла тихо, неслышно, подсела рядом на лавку, обняла за плечи сухой, тёплой рукой. — Ты как?

— Хорошо, матушка, — ответила Катарина и удивилась своему голосу — спокойному, ровному, будто и не было ничего. Будто она просто проснулась после долгого, тяжёлого сна. — Хорошо.

— Может, поплачешь? Легче станет.

— Нечем плакать, матушка, — Катарина повернулась к ней и улыбнулась — светло, чисто, как улыбаются только выздоравливающие после долгой болезни. — Всё уже кончилось.

Мать посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом — таким, каким смотрят, когда хотят убедиться, что правда всё хорошо, а не «хорошо» для чужих ушей. Потом прижала к себе, поцеловала в макушку.

— Ну и ладно, — прошептала она. — Ну и славно. Поживёшь у нас, отдохнёшь. А там… там видно будет.

— Да, матушка, — Катарина снова повернулась к окну. —