крашеная кость — мелкий, ровный, с перламутровым блеском. Мать, видно, последнее не пожалела.

— Хорош, — кивнула она. — А что жених? Когда приедет?

— Послезавтра к вечеру Колыванов с отцом должны быть, — мать засуетилась, поправляя на дочери платье, одёргивая складки, разглаживая невидимые морщинки. —. Ты уж постарайся, доченька, не подведи. Партия-то какая!

— Знаю, матушка, — Злата поправила волосы, уложенные в замысловатую причёску с лентами и гребнем. — Не подведу.

Она отошла от зеркала, опустилась на лавку, крытую узорчатым половиком. Мать присела рядом, протянула ей знакомый уже лист — список женихов, исписанный убористым почерком отца.

— Тут ещё есть, — сказала она, водя пальцем по строчкам. — Если с Игнатом не сладится, можно к Григорию присмотреться. Он хоть и не родовит, но мужик работящий, ладный. Дом поставил в одно лицо. С ним не пропадёшь.

Злата взяла список, пробежала глазами. Ещё несколько имён — купеческие сынки, зажиточные крестьяне, один даже дворянин из обедневших. Но все они были не те. Все были хуже.

— Ты на Игната настройся, — продолжала мать, не замечая её задумчивости. — Он хоть и с норовом, говорят, но с богатым норовом жить можно. А ты у меня умная, с любым сладишь.

С норовом, — подумала Злата.

— Слажу, матушка, — сказала она вслух и улыбнулась. — Не в первой.

Она посмотрела на своё отражение в зеркале — красивая, спокойная, уверенная. В глазах — холодный, ровный огонь, который ничего не греет, но освещает путь. И вдруг, всего на миг, перед глазами встало другое лицо.

Данияр. Его пустые глаза, его глухой, разбитый голос, когда он рассказывал про Параскею. Его отчаянная, глупая, нищая любовь.

Он выбрал её. Нищенку, сезонницу, опозоренную. Выбрал её, а не меня.

Мысль кольнула остро, как заноза, как осколок стекла, застрявший в пальце. Но тут же ушла, растворилась в привычной деловитости, в трезвом расчёте, который никогда не подводил. Злата тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Прошлое прошло. Будущее — вот оно, на этом листе, в этих строчках, в этом тяжёлом, расшитом жемчугом кокошнике.

Она поднялась, оправила платье.

— Платье хорошее. Жених хороший. Всё хорошо.

Она снова подошла к столу, где лежал список, взяла его в руки. Посмотрела на имена, на строчки, на пометки отца и матери — кто богаче, кто родовитее, у кого земли больше. Потом вздохнула — легко, почти незаметно — и положила список обратно.

— Послезавтра так послезавтра, — сказала она ровно. — Я готова.

Мать заулыбалась, закивала, засуетилась вокруг, собирая украшения со стола, складывая их в шкатулку. А Злата снова посмотрела в окно — на серое небо, на голые ветви берёз, на дальнюю дорогу, уходящую в лес, туда, где кончался их мир и начинался чужой.

Каждая выбирает своё, — подумала она. — Я выбрала жизнь. А они… они выбрали любовь.

Она не знала, кто из них прав. Да и не хотела знать. Жизнь есть жизнь. Она идёт дальше — равнодушная, жестокая, прекрасная. И она, Злата, пойдёт с ней в ногу. Всегда. До конца.

* * * * *

Данияр, Параскея и Светлана

Дорога вилась через лес, то поднимаясь на взгорки, откуда открывались пустые, мёрзлые поля, то ныряя в низины, где уже стояла вода после недавних дождей и хлюпало под ногами. Осенний лес шумел голыми ветвями — сухо, тревожно, будто жаловался на холод. Ронял под ноги последние листья — бурые, мокрые, скользкие, которые шуршали и рассыпались в труху.

Данияр шёл впереди, ведя Чубара в поводу. На коне сидела Светлана — она устала быстрее всех, да и ноги у неё побаливали. Она держалась за луку седла обеими руками и молчала, только иногда вздыхала тяжело. Параскея шла рядом с Данияром, то и дело поглядывая на него — на его твёрдый профиль, на сжатые губы, на усталые, но спокойные глаза.

Они не разговаривали — сил не было. Третий день в пути, третий день под открытым небом, с привалами в придорожных деревнях, где за медяк пускали переночевать на сеновале или в тёплой, пахнущей овцами избе. Но даже от этого молчания не было тяжело. Наоборот — в нём чувствовалось что-то родное, успокаивающее, как дыхание спящего рядом человека.

К вечеру они вышли на небольшую поляну у ручья. Место было тихое, закрытое от ветра старыми елями — чёрными, мохнатыми, пахнущими смолой и грибами. Вода в ручье бежала быстро, звонко, переливаясь через камни. Данияр остановился, огляделся.

— Здесь заночуем, — сказал он. — Дальше не дойдём, темнеет быстро.

Параскея кивнула, помогла матери слезть с коня. Светлана опустилась на поваленный ствол берёзы, покрытый мхом, разминая затёкшие ноги и растирая поясницу.

— Ох, старость не радость, — пробормотала она, морщась. — Всю дорогу вам на шее сижу.

— Ты не на шее, матушка, ты на коне, — улыбнулась Параскея, поправляя на матери платок. — А конь сильный, ему не тяжело.

Данияр уже хлопотал у костра — собрал сухих веток, наломав их с треском, высек огнивом искру, раздул пламя, прикрывая от ветра полой плаща. Костерок загорелся весело, зашипел, задымил, и скоро по поляне поплыл запах дыма, смешанный с хвойным духом, с запахом мокрой земли и близкой ночи.

Параскея достала из узелка краюху чёрного хлеба, кусок сала с прожилками — последние припасы, купленные в проезжей деревне, где торговка сжалилась над ними и отдала дёшево. Разломила на троих. Светлана взяла свою долю, жевала медленно, без аппетита, глядя на огонь и на то, как искры улетают в темноту и гаснут.

— Завтра к людям выйдем, — сказал Данияр, помешивая угли длинной палкой. — Там, за перевалом, говорят, деревня большая. Можно будет и отдохнуть, и припасов купить. А там и на зиму где-то устраиваться надо.

— Далеко ещё идти? — спросила Параскея, придвигаясь ближе к огню.

— Дня три, если без спешки. А там… там посмотрим.

Они замолчали. Каждый думал о своём.

Данияр смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и перед глазами вставало прошлое. Усадьба, белые стены, кусты калины у крыльца. Отец, сидящий в кабинете с вечно нахмуренными бровями. Мать, вытирающая слёзы передником. Гаяна, которая плакала, обнимая его на прощание. Брат… Брат, которого он больше не увидит. И не хочет.

Всё это осталось позади. Навсегда.

— Не жалеешь? — тихо спросила Параскея, будто услышав его мысли.

Он повернулся к ней. Она сидела рядом, подобрав под себя ноги, и смотрела