время назад. Девушка сидела на этой же лавке, смотрела в стену пустыми глазами и не говорила ни слова — только повторяла: «Не хочу быть красивой». Кровь текла ручьём, а она улыбалась — страшно, безумно, свободно.

— Он дал тебе монету? — спросила лекарка, чувствуя, как внутри поднимается холодная, давно забытая ярость. — Золотую?

Весняна кивнула, судорожно всхлипывая.

— У меня... у меня... матушка забрала... лежит в узелке...

Лекарка выпрямилась.

В груди разгорался гнев — не тот, горячий и шумный, который выплёскивается криками и слезами. Другой — холодный, тяжёлый, как камень, который кладёшь на сердце. Гнев, который не кричит. Он действует.

Это не случай. Это не один раз.

Она вспомнила Параскею — ту, что приходила к ней год назад, сломленную, с заплаканными глазами, с телом, которое помнило насилие каждой клеткой. Тогда Параскея не назвала имени.

И теперь — Весняна. С внутренним кровотечением, с болью, с тем же страхом, с тем же молчанием. И с золотой монетой.

Один и тот же человек. Один почерк. Одна мерзкая, животная привычка: взять силой, бросить подачку и уйти, даже не оглянувшись. Тот, кто считает себя вправе брать, что хочет, потому что он — сын хозяина, потому что ему всё сойдёт с рук, потому что никто не посмеет.

Радослав, — прошептало что-то внутри. — Радослав.

— Помоги мне, — сказала лекарка матери, которая уже стояла рядом с горячей водой и чистыми тряпками. — Держи её. Крепко. Что бы она ни делала, что бы ни кричала — не отпускай.

Дальше была работа.

Боль, крики, кровь — горячая, алая, пачкающая руки, тряпки, передник. Лекарка делала всё, что умела за сорок лет — промывала раны, зашивала разрывы, поила отварами из трав, которые останавливают кровь и унимают боль. Весняна то теряла сознание — и тогда лицо её становилось спокойным, почти детским, и лекарка успевала сделать самое трудное, — то приходила в себя и тогда смотрела на неё остановившимися, полными ужаса глазами, в которых не было ничего, кроме боли и непонимания.

— Тише, тише, девочка, — шептала лекарка, вытирая пот со лба. — Всё будет хорошо. Ты жить будешь. А он... он своё получит.

Мать сидела в углу, прижав ладонь ко рту, и плакала без звука — только плечи вздрагивали, да слёзы катились по морщинистым щекам.

* * * * *

Только заполночь, когда Весняна наконец уснула — тяжёлым, больным сном, в котором она вздрагивала и стонала, но хотя бы не кричала, — а мать сидела рядом, не сводя с дочери глаз, лекарка вышла на крыльцо.

Ночь была холодная. Осень набирала обороты. Луна висела над лесом — круглая, ясная, заливающая всё серебристым, призрачным светом. Звёзды горели ярко, колко, как ледяные искры. Где-то далеко ухала сова — размеренно, тоскливо, будто считала чьи-то грехи.

Лекарка села на завалинку, обхватила плечи руками. Ей было холодно — ветер пробирался под старую шаль, леденил спину, — но она не чувствовала. Внутри всё горело.

В голове стучала одна мысль, как молот: больше нельзя молчать.

Она вспомнила Данияра — как он приходил к ней тогда, как искал правду, как смотрел на неё с надеждой и болью. Она сказала ему всё, что знала. Но это было только начало. Теперь она знала больше. Теперь у неё были не только слова — у неё были свидетели. Параскея, Богдана, Весняна. И золотые монеты — две монеты от двух девушек, два доказательства одной и той же грязной правды.

Он делает это снова и снова. И пока его не остановят, будут новые. Новые Весняны. Новые Богданы. Новые Параскеи, которые будут молчать и умирать по ночам.

Но кто остановит? Кому какое дело до сезонных работниц, до безродных девок, которых никто не защитит? Хозяевам? Они сами покрывают своих.

Она вспомнила Богояра — его тяжёлый взгляд, когда она случайно встретила его на дороге. Он знал. Он всё знал про сына. И что сделал? Выпорол тайком и женил. И продолжил жить дальше, будто ничего не случилось.

А девушки молчат. Потому что боятся. Потому что стыдно. Потому что некому рассказать. Потому что даже если расскажут — никто не поверит. Кто поверит на слово какой-то нищей девке?

Лекарка подняла голову к небу, посмотрела на звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. И вдруг поняла, что она сама всё это время молчала. Помогала, лечила, утешала, собирала по кусочкам истерзанные тела и души — но молчала. Потому что боялась. Потому что думала: такова жизнь, переживут. Потому что надеялась, что кто-то другой скажет, кто-то другой остановит.

А кто, если не я?

Она вспомнила глаза Весняны — пустые, остановившиеся, полные боли и непонимания. И поняла, что завтра, или через неделю, или через месяц в её дверь снова постучат. С новой девушкой. С новой болью. С новой золотой монетой.

— Нет, — прошептала она в темноту, и голос её был твёрдым, как никогда. — Хватит.

Она посидела ещё немного, глядя на луну, слушая, как в избе тихо стонет во сне Весняна, как мать шепчет что-то утешающее, как потрескивает лучина за окном. Потом медленно, с трудом разгибая затёкшую спину, встала.

В голове уже созревало решение. Она знала, к кому пойти. Не к Богояру — бесполезно. А к тем, кто сам пострадал. К мужикам из барака. К тем, чьи дочери, сёстры, невесты возвращались домой сломленными. К тем, у кого тоже есть кулаки и дубины.

Она не станет кричать о справедливости. Она просто расскажет правду. А правда — она сама найдёт дорогу.

Лекарка ещё раз взглянула на звёзды, вздохнула и пошла в избу — долечивать Весняну, перебирать травы, ждать нового дня. Но внутри у неё теперь было спокойно. Она сделала выбор.

Больше она не молчит.

Глава 38

Весть разнеслась по баракам глухо, как подземный гул.

Никто не мог сказать точно, кто первый заговорил. Может, лекарка, которая больше не могла молчать, обмолвилась кому-то из надёжных баб. Может, сама Богдана, заживляющая раны на лице, сквозь слёзы выдавила имя. Может, Веснянина мать, не выдержав, шепнула соседке, а та — другой, и пошло-поехало.

К вечеру в бараках знали все.

Радослав.

Сын хозяина. Тот самый, светловолосый, с тихой женой, который всегда улыбался так ласково и смотрел так пусто. Он.

Сначала бабы завыли — тихо, в подолы, чтобы никто не слышал за стенами. Потом смолкли. А когда смолкли, в воздухе повисло