Но Катарина не возвращалась.

Он написал письмо — корявое, с ошибками, — где требовал вернуть жену. Родители Катарины отвечали одно:

«Дочь наша у нас гостит. Погостит и вернётся к мужу. Мы же родня, ради всех Богов!».

Радослав рвал письма в клочья, пил, злился. Но ехать сам не решался. Не потому, что боялся — а потому что глубоко, в самом тайном уголке души, где ещё теплилась искра человеческого, он знал: если она ушла — может, так и надо.

Но вслух он этого никогда бы не сказал.

* * * * *

Катарина сидела у окна в родительском доме, смотрела на закат и чувствовала, как внутри постепенно утихает тот холодный, липкий страх, который жил в ней все эти месяцы.

Мать принесла чашку сбитня, поставила на подоконник.

— Пей, доченька. Согрейся.

Катарина взяла чашку, поднесла к губам. Тёплый, пряный напиток пахнул мёдом, мятой и чем-то ещё — детством, домом, защитой.

— Матушка, — сказала она тихо. — Он меня не отпустит.

Мать вздохнула, села рядом, обняла за плечи.

— Никуда он не денется. А мы тебя в обиду не дадим. Ты здесь, дома. У нас. И никто тебя не тронет.

Катарина прижалась к матери, закрыла глаза. За окном догорал багровый закат. Скоро начнётся что-то новое. Что — она не знала. Но знала одно: она свободна. Впервые за долгое время — свободна.

И это чувство было слаще любого мёда.

Глава 37

День клонился к вечеру, когда в дверь лекарки постучали.

Стук был не обычный — не робкий, не вежливый, не тот, каким стучатся за настойкой от живота или примочкой для спины. Этот стук был отчаянный, торопливый, прерывистый — ладонью плашмя, наотмашь, будто за дверью стояла сама беда. Так стучат только те, у кого горе за плечами и ни минуты на раздумья.

Лекарка отложила травы, которые перебирала при свете лучины. В избе пахло сушёной мятой, зверобоем, душицей — привычный, успокаивающий запах, который всегда помогал ей собраться с мыслями. Но сейчас она почуяла в воздухе что-то другое — запах крови и страха. Старое чутьё не подвело её за сорок лет.

Она вытерла руки о передник и пошла открывать.

На пороге стояла баба — закутанная в выцветший платок, с лицом, мокрым от слёз, и глазами, полными такого ужаса, какого не бывает от простой болезни. Губы её дрожали, пальцы, вцепившиеся в косяк, побелели.

А за её спиной, прижимаясь к стене, едва держась на ногах, стояла девушка.

Молоденькая, лет шестнадцати, из тех, что работали в поле — русая коса растрепана, платок съехал набок, на щеке — ссадина и засохшая кровь. Губы искусаны в кровь, под глазами — тёмные круги. Но не это привлекло внимание лекарки. Девушка стояла, согнувшись, прижимая обе руки к низу живота, и тихо, сдавленно стонала — негромко, будто боялась, что даже этот стон привлечёт лишнее внимание.

— Заходите, — коротко бросила лекарка, отступая в сторону. — Давай на лавку. Живо.

Мать засуетилась, подхватила дочь под мышки, почти поволокла через порог. Девушка осела на лавку, зажмурилась, закусила губу так, что на нижней выступила свежая кровь. По щекам её текли слёзы, но она не плакала — только вздрагивала всем телом, мелко-мелко, как осиновый лист на ветру.

— Что случилось? — лекарка уже присела рядом на корточки, ловкими, привычными руками расстёгивала завязки на рубахе, задирала подол. Пальцы её были тёплыми и сухими, но внутри всё холодело от того, что она видела.

Мать зашептала сбивчиво, захлёбываясь словами, глотая слёзы:

— Вчерась... вчерась вечером... она с поля шла, одна, я послала её одну, а она... а она...

Голос её сорвался в вой, но она зажала рот ладонью, сдержалась, только плечи затряслись.

— Вернулась — сама не своя. Вся в грязи, одежда разорвана, молчит, трясётся. Я пытала — не говорит. А ночью... ночью кровь пошла. И боли... ой, боли какие... до сих пор не остановились.

Лекарка слушала вполуха, осматривая девушку. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться так, что на миг перехватило дыхание. Следы силы были очевидны — ссадины на запястьях (кто-то сжимал их с такой яростью, что кожа лопнула), синяки на внутренней стороне бёдер — тёмные, багровые, уже начавшие желтеть по краям. И кровь. Много крови. Слишком много.

Она осторожно, как учили её когда-то, проверила живот девушки — твёрдый, напряжённый, отзывающийся на каждое прикосновение глухим, сдавленным стоном. Внутреннее кровотечение. И сильное.

— Воды согрей, — бросила она матери, и голос её стал другим — командным, безжалостным, каким она говорила только в самых тяжёлых случаях. — Много воды. И чистые тряпки неси, вон там, на полке. Давай!

Лекарка склонилась над девушкой, повернула к себе её лицо — бережно, но крепко, заставляя смотреть на себя.

— Смотри на меня, — сказала она твёрдо, вкладывая в голос всю силу, какую могла. — Как звать?

— Ве... Весняна, — выдохнула девушка одними губами, и в этом выдохе было столько боли, что у лекарки защипало в глазах.

— Весняна, слушай меня внимательно. Будет больно. Очень больно. Но если я сейчас ничего не сделаю — ты умрёшь к утру. Понимаешь?

Девушка кивнула — медленно, каждое движение причиняло страдание. И в глазах её мелькнуло что-то, от чего лекарке стало ещё тяжелее: облегчение. Словно смерть казалась ей сейчас не худшим исходом.

— Кто это был? — спросила лекарка, уже доставая с полки склянки и горшочки, отмеряя на глаз нужные травы. — Говори, не бойся. Я никому не скажу, если не захочешь. Но ты скажи мне.

Весняна зажмурилась, замотала головой — отчаянно, с такой силой, что коса хлестнула по щеке.

— Не могу... не могу...

— Можешь, — лекарка не повышала голоса, но в нём появилась сталь. — Ты не первая, кто приходит ко мне с таким. Не первая и не последняя, если мы не остановим этого зверя. Кто он?

Девушка молчала, только дрожала мелкой дрожью, вжимаясь в стену. А потом вдруг открыла глаза — широко, с какой-то дикой, нечеловеческой тоской — и выдохнула:

— Золото... он золото бросил мне, монету. Прямо в грязь. И ушёл.

Лекарка замерла.

Руки её, державшие склянку с настойкой корня девясила, остановились в воздухе. В голове щёлкнуло — мгновенно, как задвижка на двери, как курок самострела.

Она вспомнила Богдану.

Ту самую Богдану, которую привели к ней некоторое