Он открыл глаза, посмотрел на серое небо. Где-то там, в этой хмари, пряталось солнце, но пробиться сквозь тучи не могло. Как и он не мог пробиться сквозь собственную нерешительность.

Но почему же тогда больно? — спросил он себя. — Если я всё правильно решил, если я смирился, если я выбрал Злату и долг — почему мне так больно видеть её с другим?

Потому что не смирился. Потому что не выбрал. Потому что всё это время он врал себе, забивая голову работой, думая, что боль утихнет. А она не утихла. Она притаилась, затаилась — и сейчас выплеснулась с новой силой, захлёстывая с головой.

— Что же мне делать, Чубар? — прошептал Данияр. — А?

Конь молчал. Только тёплое дыхание касалось щеки.

Он стоял так долго, пока не начал замерзать. Холод пробирался под промокший плащ, заставлял зубы стучать. И в этом холоде, в этой промозглой тишине, мысль, которая зрела где-то глубоко, вдруг прорвалась наружу, чёткая и ясная, как удар меча.

Ты хочешь быть с Параскеей. Ты всё ещё любишь её. И она... она любит тебя. Иначе не пришла бы ночью к рябине, не рассказала бы правду, не смотрела бы так, будто душа разрывается.

А этот парень? А что парень? Он просто помогает. Просто рядом. Потому что тебя рядом с Параскеей нет.

Данияр выпрямился, посмотрел на небо. Сквозь тучи пробился слабый, робкий луч.

В голове забрезжил план. Рискованный, отчаянный, безумный — но единственный. Он вскочил в седло и погнал Чубара обратно. Не в Низину — нет, пока не туда. Сначала в усадьбу. Надо было покончить с одним делом. С тем, которое тянуло ко дну.

* * * * *

В Калиновой усадьбе сумерки сгущались быстро. Данияр влетел во двор, когда уже начало темнеть. Бросил поводья подбежавшему конюху, коротко бросил:

— Чубара вычисти, овса задай. Я завтра уеду снова.

И, не дожидаясь ответа, рванул в дом.

Отец был в кабинете — сидел над бумагами при свете лучины. Поднял голову, увидел сына, нахмурился. В его глазах мелькнула тревога — таким он сына не видел давно.

— Ты чего такой? Случилось что?

— Тятя, поговорить надо.

Богояр отложил гусиное перо, кивнул на лавку. Данияр не сел. Опустился перед отцом на колени.

Богояр вздрогнул, подался вперёд:

— Ты что? Вставай!

— Нет, тятя. Выслушай сначала.

Он сглотнул ком. Слова давались тяжело, каждое — как валун ворочать. Но он должен. Он обещал себе, что скажет правду, и он скажет. Даже если после этого отец проклянёт его.

— Я не могу жениться на Злате. Прости.

Богояр молчал. Лицо его окаменело, только желваки заходили под кожей. В комнате повисла тишина — такая густая, что слышно было, как потрескивает лучина.

— Я знаю, что позор на семью, что сваты засланы, что всё решено, — Данияр говорил быстро, горячо. — Я знаю, что подвожу всех. И тебя, и мать, и род. Но не могу. Не могу я жить с чужой, когда моя — там. Параскея. Она... Она — всё, что у меня есть.

Богояр смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его метались тени — гнев, стыд, боль, и что-то ещё, чему Данияр не мог подобрать названия. Может, понимание. Может, память о чём-то своём, давнем, что он похоронил много лет назад.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил отец глухо. — Злата — дочь Сухоруковых. Если мы откажемся сейчас, после всех договорённостей... это война. Торговая, родовая — какая разница? Они нас со свету сживут. И будут правы.

— Я понимаю, — Данияр поднял на него глаза. В них не было страха. Только решимость. — Потому я и пришёл. Не просить разрешения. Сказать.

Он вытащил из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бересты, протянул отцу.

— Здесь я пишу, что уезжаю. Что считайте меня мёртвым. Что моя смерть снимает все обязательства — Злата не будет опозорена, жених умер. Выкуп остаётся ей — как компенсация. Это всё, что я могу дать.

Богояр взял бересту, пробежал глазами. Лицо его менялось — становилось то бледнее, то темнее. Руки, обычно твёрдые, уверенные, вздрогнули.

— Ты с ума сошёл, — выдохнул он. — Ты... ты решил отречься от рода? От имени? От всего, что мы строили?

— Я не отрекаюсь, — Данияр покачал головой. — Я просто... я выбираю жить по правде. Вы с матерью всегда учили нас чести. А какая честь в том, чтобы жениться на одной, а любить другую? Какая честь в том, чтобы делать несчастными троих — себя, Злату и Параскею? И вас. И всех, кто будет смотреть на эту ложь и делать вид, что всё хорошо.

Он встал с колен. Ноги дрожали, но голос был твёрд.

— Прости меня, тятя. Если сможешь. А если нет — я пойму. Но по-другому не могу.

Богояр сидел неподвижно, глядя на сына. Впервые в жизни Данияр видел отца таким — растерянным, старым, сломленным. Будто стена, которую он строил всю жизнь, рухнула в одночасье.

— Ты... ты уйдёшь прямо сейчас? — спросил он тихо.

— Нет. Завтра на рассвете. Дай мне ночь. Попрощаться с матерью. С Гаяной. С... с домом.

Богояр кивнул. Опустил голову, уставился в стол. Данияр шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся.

— Тятя... я знаю, что ты наврал мне про Параскею. Не со зла — чтобы род защитить. Я понимаю. Но правда всё равно всплыла. И теперь... теперь я её выбираю.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

* * * * *

Ночь выдалась бессонная.

Данияр зашёл к матери — она уже легла, но не спала. При виде сына поднялась, села на лавке, кутаясь в шаль. В её глазах — тревога и любовь. Она всегда знала, когда с детьми что-то не так. Материнское сердце чуяло беду за версту.

— Что случилось, сынок? Ты сам не свой.

Он опустился рядом, взял её руки в свои. Руки матери пахли тестом и мятой — как в детстве, когда она утешала его после падений и обид, когда лечила ссадины, когда просто гладила по голове, не спрашивая ни о чём.

— Матушка... я уезжаю. Насовсем.

Она вздрогнула, но не заплакала. Только пальцы её, сухие, тёплые, сжали его ладони крепче. Она ждала. Знала, что он скажет дальше.

— Я люблю её, матушка. И не