в бедных домах, — тонкое, добротное полотно, выбеленное на солнце до снежной белизны. Такое полотно не купишь на базаре за медяк — его надо долго ткать, потом отбеливать, беречь. И оно было здесь, под ней, чистое, пахнущее сушёными травами, которыми его перекладывали, чтобы не завелась моль.

Злата усмехнулась про себя. Всё в этой избе кричало о нищете её хозяина. Всё, кроме этой постели. Только здесь он позволил себе роскошь — для неё. Для тех коротких мгновений, когда она приходила.

Пастушок лежал рядом, приподнявшись на локте, и смотрел на неё с той самой глупой, преданной улыбкой, от которой у Златы одновременно щемило сердце и хотелось рассмеяться. Красивый, сильный, с руками, пропахшими сеном и молоком, с глазами ясными, как у ребёнка. И влюблённый до безумия, до потери себя.

Она знала это. И пользовалась.

И всё же — странное дело. Когда он смотрел так, беззащитно и открыто, в груди что-то сжималось. Не совесть — совесть у Златы была гибкой, как ивовый прут. А что-то другое. Может, жалость. Может, досада, что такой красивый, сильный парень — и так слеп. Или зависть — к его способности любить по-настоящему, ничего не требуя взамен. Сама она так не умела. И уже не научится.

— Ты чего смотришь? — спросила она лениво, поворачивая голову.

— На тебя смотрю, — ответил он тихо. — Не нагляжусь никак. Всё думаю, может, не приснилась? Может, взаправду ты здесь?

— Здесь, — усмехнулась Злата. — Можешь ущипнуть, если не веришь.

Он не ущипнул. Только погладил её по плечу — осторожно, будто боялся спугнуть. Рука у него была шершавая, с мозолями, но прикосновение — нежное. Удивительно нежное для того, кто целыми днями возится со скотиной.

Злата прикрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Тепло его тела, запах сена и свежего молока, въевшийся в кожу. Тишину за стенами, только изредка прерываемую птичьим щебетом. Она редко позволяла себе расслабляться. Но здесь, в этой убогой лачуге, с этим глупым, красивым парнем — можно было. Он не требовал от неё хитрости, не ждал подвоха. Он просто любил. И это было… удобно.

— Злата… — начал он и запнулся.

— Что?

— А после твоей свадьбы? Мы… мы будем видеться?

Она открыла глаза, посмотрела на него. В его взгляде — надежда пополам со страхом. Боится услышать «нет». Боится, что она исчезнет, как только наденет венец. Глупый. Неужели не понимает, что она без него не исчезнет? Что он нужен ей. А там видно будет.

— Конечно, — ответила она легко, даже слишком легко, и сама это почувствовала. Но поправляться не стала. — С мужем ещё неизвестно как сложится, а с тобой — хорошо.

Она солгала. Не про мужа — про мужа она и правда ничего не знала. А про то, что будет с ними. Потому что сама ещё не решила. Может, и будет. Может, и нет. Зачем ему знать раньше времени?

Он смотрел на неё, и в глазах его было такое счастье пополам с тоской, что у Златы на миг ёкнуло сердце. На миг. Она отогнала это чувство — сейчас не о том нужно думать. Нельзя привязываться. Нельзя жалеть. Она не для того столько строила, чтобы теперь раскисать из-за чьей-то преданности.

— А если… если он узнает? — спросил пастушок. — Если прознает кто? Тебя же…

— Не узнает, — отрезала Злата, и в голосе её звякнул металл. — А если узнает — придумаем что-нибудь. Ты моя тайная радость, понял? Не порть её своими страхами.

Тайная радость. Хорошие слова. Правильные. В них и правда есть — и тепло, и ложь. Она ведь не радуется ему. Она пользуется им. Но зачем говорить вслух то, что ранит? Пусть верит. Ему легче, и ей спокойнее.

Он замолчал, только смотрел на неё всё так же — преданно, безнадёжно. И она вдруг подумала: что бы он сделал, если бы узнал всю правду? Если бы понял, что для неё он — всего лишь тёплое тело, тихий угол, где можно забыться и не думать о завтрашнем дне? Бросил бы? Ушёл? Или остался бы — всё равно, даже так?

Она не хотела проверять.

И вдруг дверь распахнулась.

В избу влетела девка — замызганная, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, выбившимися из-под платка. Длинный плотный передник, мокрый и грязный, выдавал в ней прачку: видно, только что от корыта оторвалась. Щёки красные, грудь ходуном ходит от быстрого бега.

Ни Злату, ни пастушка, лежащих в постели, она, казалось, не замечала вовсе. Или замечала, но вида не подавала — привыкла, видать.

— Злата Антиповна! — выпалила девка, судорожно роясь за пазухой. — Весточка! Велели передать сей момент, как только… ну, в общем, вот!

Она выхватила свёрнутую в трубку бумагу, сунула Злате в руку и, не дожидаясь ответа, вылетела вон так же стремительно, как влетела. Только дверь хлопнула.

Злата села на постели, натянула край простыни на грудь. Пастушок замер рядом, не смея дышать. Она развернула бересту, пробежала глазами.

Писала её служка — грамотная девка, которую Злата держала при себе для таких вот дел. Коротко, без лишних слов: «Вернулся поздно ночью. Злой, уставший, расстроенный. Ни с кем не говорил, заперся в своей горнице.».

Злата перечитала дважды. Потом медленно, с наслаждением улыбнулась.

Она не сомневалась, конечно. Но одно дело — рассчитывать, и совсем другое — знать наверняка. Данияр поехал к этой своей Параскее с её дурацким предложением. И вернулся — злой, уставший, расстроенный. Что это значит? Только одно: гордячка отказалась. Не пошла на унижение. И правильно сделала — со своей точки зрения. С точки же Златы — сделала лучше не придумаешь.

Всё решилось, как ты хотела.

Да. Именно так.

— Ну что там? — не выдержал пастушок.

Злата подняла на него глаза. В них плясали смешинки и что-то ещё — хищное, довольное. Она не стала скрывать. Зачем? Он всё равно ничего не поймёт. Или поймёт, но промолчит. Потому что любит.

— Вернулся, — сказала она, и голос её звенел, как тетива. — Данияр вернулся поздно ночью. Злой, уставший, расстроенный. — Она помолчала, смакуя каждое слово. — Похоже, всё решилось наилучшим для меня образом!

Она рассмеялась — громко, радостно, откинув голову, так что тёмные волосы рассыпались по белой простыне. Смех вырывался из груди сам собой, и она не сдерживала его. Потом, не переставая смеяться, бросилась на пастушка, обхватила