другой. Теперь при свете это было ещё заметнее. Не той наивной девчонкой, что плела венки из ромашек и прятала улыбку в уголках губ. Перед ним сидела женщина — с твёрдым взглядом, с плотно сжатыми губами, с руками, которые знали тяжёлую работу. Исхудала, побледнела, под глазами залегли тени.

— Ты?.. — прошептала она, поднимаясь.

— Я, — ответил он, делая шаг вперёд. — Я приехал. Говорить.

* * * * *

Они сидели друг напротив друга за грубым деревянным столом, покрытым выцветшей скатертью, и между ними горела лучина — скудный, дрожащий свет выхватывал из темноты их лица, бросал тени на бревенчатые стены, на полки с глиняной посудой, на связки сушёных трав, что висели под потолком. В избе пахло хлебом, кислой капустой и ещё чем-то горьковатым — может, полынью, может, бедностью.

Светлана, пошептавшись с дочерью, ушла в другую комнату — за печку, где стояла их лежанка, — оставив их одних. Но Данияр знал — она рядом, слушает, ждёт. И каждое его слово будет на весах материнского сердца.

Параскея молчала, глядя на него, и в этом взгляде было столько напряжения, что воздух между ними, казалось, звенел, как натянутая тетива.

— Я слушаю, — сказала она наконец тихо, и голос её не дрожал.

Данияр глубоко вздохнул. Слова, которые он готовил всю дорогу, всю эту бессонную ночь, вдруг показались чужими, деревянными, неправильными. Но отступать было некуда.

— Возможно, есть выход, — начал он. — Для нас. Для всех.

Он говорил, и чем больше говорил, тем сильнее чувствовал, как меняется её лицо. Сначала — непонимание, лёгкое недоумение. Потом — удивление, когда смысл его слов начал доходить. Потом — что-то другое, чему он не мог подобрать названия: холод, отчуждение, боль.

— Злата согласна, она сама это и предложила, — торопился он и слова летели, как камни с обрыва. — Она станет женой только по имени. Мы будем жить каждый своей жизнью. А для тебя… для вас с матерью построят отдельный сруб в усадьбе. Свой дом, тепло, еда, никакой нужды. И мы сможем видеться. Тайно, конечно, сначала, но потом… потом всё образуется. Это же не навсегда. Это просто… способ быть рядом.

Он замолчал, глядя на неё с надеждой. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах, и он слышал его глухие удары, заглушающие даже потрескивание лучины.

Параскея молчала долго. Так долго, что он уже начал бояться — не случилось ли чего? Может, она не поняла? Может, он сказал что-то не так? Но она смотрела на него, и в зелёных глазах её разгорался огонь. Не тот, тёплый, каким она смотрела на него прежде, когда они сидели под рябиной, держась за руки. Другой. Холодный, яростный, обжигающий, как пламя, в которое бросили полено.

— Ты… — голос её дрогнул, но она справилась, сжала губы и продолжила, чеканя каждое слово: — Выходит, это Злата надоумила тебя приехать предложить мне это?

— Да, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — Давай поговорим, давай обсудим. Это может быть выход. Для всех. Для меня и тебя, для Златы, для…

— Для кого? — перебила она, и голос её зазвенел металлом, как удар по наковальне. — Для Златы, которой ты поторопился дать обещание? Да. Для тебя? — она не договорила, сглотнула ком в горле, но продолжила: — С одной стороны законная жена, с другой стороны — сердечная подруга. А мне, стало быть, ходить от людей глаза прятать. И ждать, когда у твоей формальной жены родятся дети…

— Дети? — Данияр растерялся, не понимая, к чему она клонит. — Я как-то…

— Да, Данияр, в семьях рождаются дети, ты не знал? — отрезала Параскея, и в голосе её прозвучала такая горечь, что он вздрогнул. — А если родятся — ты тогда забудешь обо мне? Или я буду нянчить их, пока вы с Златой будете жить душа в душу?

Она встала из-за стола, отошла к окну, вцепилась в подоконник побелевшими пальцами. Спина её была прямой, напряжённой, будто она ждала удара.

— Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Жить в твоей усадьбе, где каждый будет знать, кто я и зачем там. Терпеть взгляды, шёпот за спиной, улыбочки. Ждать, когда ты прибежишь тайком, оглядываясь, не увидел ли кто. И знать, что у тебя — жена. Законная. А я — так, приживалка. Так ты любишь меня?

— Параскея, ну подожди, не руби с плеча, — попытался возразить он, поднимаясь. — Ты… ты будешь…

— А ты спросил у отца? — вдруг обернулась она. — Он-то согласится построить для меня сруб? Тот самый, который выгнал меня, как собаку, и назвал соблазнительницей?

Данияр открыл рот и закрыл. Он не спросил. Он даже не подумал об этом. Злата говорила так уверенно, так убедительно, что вопрос «а позволит ли отец?» просто не пришёл ему в голову. Теперь же, когда Параскея произнесла это вслух, он понял, как глупо, как по-детски наивно было верить, что Богояр Велимирович, защитник чести рода, согласится поселить в своей усадьбе девушку, которую сам же выставил вон.

— Я… — начал он, но она не дала договорить.

— Злата умная девушка, Данияр, — горько усмехнулась Параскея, и в этой усмешке была такая боль и правда, что у него сжалось сердце. — Женись на ней, ты не прогадаешь. Ты разбит, она поддержала тебя. Науськала приехать ко мне с недостойным предложением, от которого она в любом случае выигрывает. Если я соглашаюсь — я навеки её должница и служанка. Если не соглашаюсь, прогоню тебя — так тем более, и свадебку отменять не нужно.

Она развернулась и смотрела на него в упор, и в глазах её стояли слёзы, но голос был твёрд, как камень, который не расколоть.

— Я нищая, Данияр, я тебе не ровня. Я это знаю. Я всегда это знала. Просто я тебе поверила. Да, так бывает. — Параскея развела руками в стороны, будто показывая ему всю свою нищету, всю свою беззащитность. — Я бедная, но не продажная. Я хотела быть твоей. По-настоящему. Ты мне клялся на рассвете, обещал прийти к отцу, жениться. Я ждала. Я год ждала, верила, терпела. А теперь ты приходишь и предлагаешь мне… это? — она тряхнула головой, и рыжие волосы метнулись, как пламя, которое вот-вот погаснет. — Ты предлагаешь мне стать тайной полюбовницей в клетке, которую мне построят твои родители?