находил себе места с той самой ночи, когда вернулся из Низины.

Он не спал. Почти не ел. Избегал разговоров с отцом, с матерью, с братом — Радослав, кажется, специально не попадался на глаза, будто чуял, что старший брат сейчас не в том состоянии, чтобы сдерживаться. И это было даже к лучшему. Встреться они — Данияр не знал, чем бы кончилось. Может, убил бы. Может, и себя потом. А может, просто прошёл бы мимо, потому что сил уже не осталось даже на ненависть.

Мысли роились в голове, как осенние мухи — липкие, назойливые, неотвязные. Они грызли его день и ночь, не давая ни минуты покоя. Он ворочался на лавке, вставал, ходил по горнице — доски под ногами скрипели, жаловались, — ложился снова. В окно задувал холодный ветер, свеча гасла, он зажигал снова — и смотрел на пламя, пока глаза не начинали слезиться.

Почему? — спрашивал он у пустоты. — Почему я не настоял тогда? Почему поверил отцу? Почему не поехал искать её сам?

Ответа не было.

На третий день, когда уже начало казаться, что голова сейчас лопнет, он вспомнил. Вспомнил вдруг, отчётливо, будто наяву — голос своего командира, старого седого воина, который учил их выживать не только в бою, но и в мирной жизни.

«Если мысли захватывают тебя целиком, сынок, нужно отвлечься, — говорил он, глядя поверх костра куда-то в ночь. — Вспомни, что ты давно должен был сделать и откладывал. Пойди сделай. Дай голове отдых. Сам удивишься, как решение само тебя найдёт».

Данияр сел на лавке, обхватил голову руками. Что он давно должен был сделать? Что откладывал?

Взгляд упал на ставень, за которой виднелся амбар — старый, покосившийся, с дырявой крышей. Ещё весной отец велел починить, да всё руки не доходили. Сначала служба, потом эта история, потом сватовство…

Он встал, натянул старую рубаху, какие надевают для чёрной работы, и вышел во двор.

Ветер ударил в лицо — холодный, свежий. Данияр на миг зажмурился, потом шагнул к амбару. Ржавая петля скрипнула, дверь поддалась не сразу — пришлось толкнуть плечом. Внутри пахло плесенью, мышами и старым зерном.

Он огляделся. В углу — груда досок, привезённых ещё летом, так и не использованных. Топор висел на гвозде. Молоток и гвозди — в ящике у порога.

До самого вечера он не вылезал из амбара. Таскал доски, чинил стропила, заколачивал дыры в крыше, перебирал старый хлам, который годами копился в углах. Руки скоро покрылись ссадинами, потом — мозолями. Ныла спина, гудели плечи, но в голове… в голове становилось тише.

Он работал, не думая ни о чём. Только о том, как ровнее прибить доску, как подпереть прогнувшуюся балку, как вытащить тяжёлый ящик с ржавыми скобами. Тело двигалось само, привычное к труду, а мысли — они отступали, затихали, уходили куда-то на задний план.

Только иногда, когда он останавливался перевести дух, перед глазами вставало её лицо. Зелёные глаза, рыжие волосы, твёрдый голос: «Лучше быть нищей, чем игрушкой, даже если твоей».

Он зажмуривался, тряс головой — и снова брался за топор.

К вечеру, когда солнце уже село, а небо на западе окрасилось в багровый, Данияр выбрался из амбара, сел на траву, вытер пот со лба. Руки горели, ладони саднили, но внутри было… пусто. Не та, страшная пустота отчаяния, которая разрывала его в первые дни, а другая — чистая, выметенная, готовая к новому.

Он посмотрел на свои ладони. Кровь запеклась на сбитых костяшках, мозоли вздулись белыми пузырями. Хорошая работа. Честная.

Ветер стих. На небе, сквозь разрывы туч, показались первые звёзды. Данияр поднял голову, долго смотрел на них, не мигая. И вдруг понял.

Он не будет жениться на Злате.

Не потому, что она плохая. Не потому, что он её ненавидит. А потому, что это ложь. Ложь перед собой, перед Параскеей, перед этой девушкой, которая ждёт от него спасения, а получит — что? Холодную постель? Пустые обещания? Формального мужа, который будет смотреть сквозь неё?

Она не заслужила этого. Никто не заслужил.

Данияр встал, отряхнул штаны. Ноги затекли, спина ныла, но на душе стало легче. Он ещё не знал, как скажет отцу. Не знал, чем это кончится. Знал одно: жить в лжи он больше не может.

— Сегодня — спать.

Впервые за три дня. Он пошёл в дом, не оглядываясь. За спиной оставался починенный амбар, разбросанные доски, запах дерева и пота.

Глава 35

После недели дождей выглянуло солнце, сухое, яркое, по-летнему щедрое, хотя в воздухе уже чувствовалось холодное дыхание близких заморозков. Данияр стоял посреди поля и смотрел на подсолнухи.

Они росли за оврагом, на дальнем клине, куда он забрёл, проверяя, как идут полевые работы. Подсолнухи были огромные, выше человеческого роста, с тяжёлыми чёрными шляпками, полными спелых семечек. Солнце золотило их лепестки, и казалось, будто поле горит жёлтым огнём.

Данияр сорвал одну шляпку, покрутил в руках. Семечки крупные, тугие, маслянистые на ощупь. Хороший урожай.

— Масло давить можно, — сказал он вслух, хотя рядом никого не было.

Мысли его текли медленно. После той ночи, когда он вернулся из Низины, работа стала единственным спасением. Он чинил амбары, таскал брёвна, латал крыши — делал всё, чтобы усталость валила с ног и не оставалось сил думать. И это помогало. Почти.

Но сегодня, стоя среди подсолнухов, он вдруг отчётливо понял: надо заняться делом. Настоящим, хозяйским. Чтобы не просто забивать гвозди, а строить что-то новое. Отец стареет, хозяйство нуждается в молодых руках, в свежих мыслях. А он, Данияр, — старший сын. И если уж суждено ему жить без Параскеи — так хоть будет чем гордиться.

Маслодавилка, — подумал он. — Хорошая, железная, как у ремесленников в Сумерье видел. Своя была бы — и масло своё, и продавать можно.

Он развернулся и пошёл к усадьбе, где отец, как обычно в это время, сидел в кабинете с бумагами.

* * * * *

Богояр поднял голову при виде сына. В глазах его мелькнуло что-то — может, удивление, может, надежда. В последние дни Данияр избегал разговоров, ходил мрачный, молчаливый. А тут сам пришёл.

— Тятя, — начал Данияр без предисловий. — Подсолнухи видел? Урожай добрый.

— Видел, — кивнул Богояр. — А что?

— Масло давить надо. А у нас ручная давилка старая, еле ворочается. Я в Сумерье видел — у ремесленников железные стоят, в два раза