Мирослава молчала долго. Потом погладила его по голове — как в детстве.

— Глупый ты мой... — прошептала она. — Счастья тебе. Хоть я и не пойму никогда, как можно из-за бабы от всего отказаться. Но ты мой сын. И я тебя люблю. Такого, какой есть.

Она поцеловала его в лоб — сухими, горячими губами.

— Ступай. И помни: если что — у тебя всегда есть дом. Даже если отец... он простит. Со временем. Только дай ему время.

Данияр обнял её, прижал к себе. И вышел, чувствуя, как защипало в глазах.

С Гаяной было легче — она ещё не понимала всей глубины, просто плакала, обнимала, умоляла не уезжать. Он обещал писать, обещал вернуться когда-нибудь. Она не верила — и правильно. Детское сердце редко ошибается.

А потом была ночь. Долгая, бесконечная, полная мыслей.

Он лежал на лавке, глядя в потолок, и перебирал в памяти всё, что было. Встреча в саду, пять дней встреч, клятва на рассвете. Год ожидания. Возвращение. Ложь отца. Фальшивое раскаяние брата. Ночная рябина. Разговор с лекаркой. Параскея, уходящая в темноту, не попросив ничего.

Злата с её циничным, но таким спасительным для неё самой планом. Отказ Параскеи — гордый, уничтожающий. Встреча на рынке. Этот парень рядом с ней.

Всё. Хватит.

Он поднялся, когда за окном только начало сереть. Написал ту самую записку — крупно, чётко, чтобы не осталось сомнений. «Считайте меня мёртвым». Положил на видное место.

Оделся. Взял только самое необходимое — смену белья, краюху хлеба, нож, огниво. Деньги, что скопил за службу, — существенная сумма. Выходя, оглянулся на горницу, где прошло его детство. Прощай.

Вышел во двор.

Чубар уже ждал — конюх, получивший наказ, оседлал его и стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Парнишка был бледен — видно, догадывался, что происходит что-то неладное.

— Данияр Богоярович... — начал он, но Данияр перебил:

— Никому ни слова. Я скоро вернусь. Или не вернусь — не твоя забота. Ступай.

Парнишка поклонился и убежал, пятясь.

Данияр вскочил в седло. В последний раз оглянулся на усадьбу — белую, розовеющую в лучах восхода, утопающую в кустах калины. Дом. Родовое гнездо. Всё, что он знал с детства.

— Прощайте, — шепнул он и тронул поводья.

* * * * *

В Низину он въехал, когда солнце уже поднялось над лесом и рынок начал заполняться народом. Но на этот раз Данияр не поехал на площадь. Он свернул на окраину, к покосившейся избушке вдовы-гончарки, где, как он знал, жили Параскея со Светланой.

Спрыгнул с коня, привязал к плетню. Он подошёл к двери, постучал. Постучал ещё раз — громче.

За дверью послышались шаги, скрип половиц. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Светланы.

— Ты?.. — выдохнула она. — Опять? Зачем?

— Поговорить, — сказал Данияр хрипло. — С ней. С вами обеими. Пустишь?

Светлана помедлила. Потом посторонилась.

Параскея стояла у окна, спиной к нему. В руках она сжимала какую-то тряпицу — то ли платок, то ли старую рубаху. При его появлении она не обернулась, только плечи её напряглись, стали прямыми, как струна.

— Параскея, — позвал он тихо.

Она не ответила.

— Я... я пришёл не с тем, что в прошлый раз, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я пришёл просить прощения. За то, что не поверил сразу. За то, что приезжал с тем... унизительным предложением. За то, что позволил гордости встать между нами. За то, что вообще посмел подумать, что ты согласишься на такое.

Она медленно, очень медленно повернулась. Лицо её было бледным, глаза — красными, но сухими. В них не было злости. Только усталость и боль.

— Ты пришёл просить прощения? — переспросила она тихо.

— Я пришёл просить, — он шагнул ближе. — Просить тебя... уйти со мной.

Она вздрогнула. Светлана за спиной охнула, прижала руку к груди.

— Что?

— Я отказался от всего, — выдохнул он. — От дома, от имени, от женитьбы на Злате. Я оставил записку — там написано, что я мёртв для рода. У меня нет ничего, кроме Чубара и моих монет за службу. Я... я сам по себе теперь, Параскея. Такой же, как ты. И я прошу тебя... пойдём со мной. Начнём всё заново. Где-нибудь, где нас никто не знает. Где не будет ни усадьбы, ни лжи. Только мы. Только правда.

Она смотрела на него, не веря. Губы её дрожали, но она молчала.

— Я знаю, что не имею права просить, — продолжал он. — Я знаю, ты уже много пережила из-за меня. Из-за моей слепоты, из-за того, что я поверил лжи. Но я клянусь тебе — больше никогда. Никогда я не усомнюсь в тебе. Никогда не оставлю. Никогда не предам.

Она шагнула вперёд.

Один шаг. Второй.

И вдруг ударила его кулаком в грудь. Со всей силы, наотмашь, так, что он отшатнулся.

— Дурак! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Дурак ты, Данияр! Я уже почти смирилась! Я уже начала думать, что ничего не будет, что надо жить дальше, что Ждан — хороший парень, что...

Она не договорила. Повисла на нём, уткнувшись лицом в его грудь.

— А ты пришёл, — прошептала она. — Пришёл...

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. Как пахнут её волосы — травами, дымом, осенью. Какая она хрупкая и сильная одновременно.

— Прости, — шептал он в её рыжие волосы. — Прости меня. Я больше никогда не уйду. Никогда.

Светлана, стоявшая в углу, вытерла глаза краем платка и тихо вышла в сени, оставив их одних.

* * * * *

Они проговорили до вечера.

Он рассказал всё — про разговор с отцом, про записку, про решение бросить всё ради неё. Она слушала, и в глазах её разгорался свет — тот самый, тёплый, который он помнил с их пяти дней счастья.

— Ты правда всё бросил? — спросила она, не веря. — Ради меня?

— Ради нас, — поправил он. — Я понял одну вещь, Параскея. Дом — это не стены. Дом — это люди, которых любишь. Без тебя у меня не было дома. Был только холод и пустота. А с тобой... с тобой я готов жить где угодно. В шалаше, в пещере, в чистом