ты же сам заслал сватов, ты это понимаешь? Ты мог ведь отказаться с самого начала. Можно сказать, ты меня втянул в вашу любовную историю.

Он кивнул, не глядя на неё, и в этом кивке было признание вины — молчаливое, горькое.

— Я не прошу тебя полюбить меня и не жду от тебя ничего, — голос её дрогнул, но она сжала кулаки под платком. — Я прошу… я предлагаю сделку.

Он наконец поднял на неё глаза — удивлённые, настороженные, и в этом взгляде был вопрос: что ещё может предложить эта купеческая дочка, спасающая свою шкуру?

— Какую сделку?

Злата глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Слова, которые она готовила всю дорогу, всю ночь, все эти бессонные часы, вдруг показались ей чужими, холодными, неправильными. Но выхода не было. Или она, или пропасть.

— Данияр, пусть мы не можем быть возлюбленными друг для друга, не разумно становиться врагами. Давай будем друзьями, союзниками. Женись на мне формально. Я стану твоей женой только по имени. Мы будем жить каждый своей жизнью. А ты… ты сможешь видеться с Параскеей. Я не буду мешать. Я даже могу помочь.

Данияр смотрел на неё так, будто у неё выросла вторая голова. В его глазах, пустых ещё минуту назад, зажглось нечто — непонимание, шок, может быть, надежда.

— Ты… ты что несёшь? — выдохнул он.

— Я предлагаю выход, — Злата говорила быстро, горячо, боясь, что если остановится, то не сможет продолжить, и слова понеслись, как река, прорвавшая плотину. — Который может устроить всех. Для меня — спасение семьи. Для тебя — возможность быть с той, кого любишь. Для Параскеи —… для неё мы построим отдельный сруб в усадьбе. Она будет жить там с матерью, ни в чём не нуждаясь. Я договорюсь с твоим отцом. Поверь, я умею быть убедительной. Скажу, что это моё условие, что я хочу, чтобы у мужа был покой на душе, а для этого нужно замолить старые грехи. Он согласится. Ему важно сохранить лицо перед людьми, а такой расклад всё прикроет.

— Думаешь, мой отец глуп и не поймёт…

— Да, поймёт конечно! — перебила его Злата, и в голосе её зазвенел металл. — И что? Ещё раз тебе повторяю, ему важно женить тебя на равной невесте. Он получит то, что хочет. Зачем ему остальное?

Данияр молчал, глядя на неё во все глаза. В голове у него, казалось, всё перемешалось — она видела, как он сжал кулаки, как заходили желваки, как тяжело дышит.

— Ты… ты готова на такое? — спросил он наконец хрипло, и в голосе его прозвучало не только удивление, но и что-то похожее на уважение. — Жить с мужем, который любит другую? Терпеть это каждый день?

Злата горько усмехнулась. Усмешка вышла кривой, жалкой, но в ней была и правда, которую она никогда не произносила вслух.

— А ты думаешь, я наивная курочка-дурочка, которая мечтала о любви до гроба? Я купеческая дочь, Данияр! Я с детства знаю, что браки заключаются на небесах, а живут люди на земле. Я всегда знала, что так будет, что меня отдадут замуж выгодно, а не по любви. Если у меня будет свой дом, достаток, уважение — я переживу твоё отсутствие по ночам. Тем более… — она запнулась, чувствуя, как краснеют щёки, но договорила, потому что врать больше не было сил: — Тем более у меня есть… свои радости.

Она не стала уточнять, что за радости. Данияр и не спрашивал — ему было не до того. Он смотрел в сторону, на реку, на серую воду, и думал о чём-то своём, тяжёлом.

— А Параскея? — спросил он тихо, и голос его был глухим, больным. — Ты думаешь, она согласится на такое? Стать тайной полюбовницей?

Злата помолчала. Вопрос был страшным, и она знала, что ответ может всё разрушить. Она тщательно подбирала каждое слово.

— Если она любит тебя по-настоящему и если у неё есть хоть немного мудрости — согласится. Ну пойми ты, кто её завтра замуж потащит, она же нищая. Такой же нищий женишок, как она? И что за резон? И потом, какое будущее её ждёт? Погорюет она год, ну два. Век одинокой какая женщина будет? Найдётся кто-то в городе, кто будет ходить к ней точно так же. Только будет ли он любить её или просто пользовать за медный грош?

Внутри Данияра всё похолодело от таких слов. Он закрыл глаза, и Злата увидела, как дрожат его веки.

— Это же не навеки тайно, — продолжила она, чувствуя, что нужно дожать, пока он не закрылся окончательно. — Пройдёт время, все успокоятся, кого будет волновать, где ты ночуешь. А пока… пока это единственный способ быть рядом. И потом, разве плохо: у неё наконец будет свой дом, мать рядом, никакой нужды. Пусть это будет за всё, что она пережила по вине твоей семьи.

Данияр молчал долго. Ветер шелестел сухой листвой, где-то вдалеке прокричала птица — одиноко, тоскливо. Потом он открыл глаза и посмотрел на Злату. В его взгляде было что-то новое — не пустота, а тяжёлая, мучительная дума.

— Ты… ты правда думаешь, что отец согласится?

Злата кивнула, и в этом кивке была уверенность, которую она сама не до конца чувствовала, но должна была показать.

— Я сделаю так, что согласится. Оставь это мне. Твоё дело — поговорить с Параскеей. Убедить её. А моё — убедить твоего отца, что так будет лучше для всех. Для рода, для чести, для будущего.

Данияр покачал головой — не в знак отказа, а от того, что не мог поверить в происходящее. Но в глазах его зажглась слабая искра надежды, та самая, которую она заметила в самом начале.

— Ты необычная девица, Злата, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучало уважение. — Я… я даже не знаю, что сказать.

— Скажи, что подумаешь, — она поднялась, отряхнула юбку от приставших листьев. — А мне пора к матери, а то хватятся.

Она сделала шаг прочь, но остановилась, обернулась. В этот миг она вдруг остро, до боли, поняла, что они оба — пешки в чужой игре, и что её «сделка» может разрушить всё, что она пытается спасти. Но другого выхода не было.

— И знаешь, Данияр… — голос её по-настоящему дрогнул впервые за весь разговор, и в нём