он почти не знал, которую считал просто выгодной партией, — красивой, умной, но чужой, — вдруг оказалась умнее и сильнее, чем он думал. Сильнее, чем он сам сейчас.

— Ты... ты не злишься? — спросил он растерянно, и в голосе его прозвучало что-то детское, беспомощное.

— Злюсь, — усмехнулась Злата горько, и в этой усмешке была и боль, и усталость, и какая-то странная нежность. — Ещё как злюсь. Но злость сейчас не поможет. Надо думать. А для этого нужно время.

Она встала, оправила сарафан, поправила сползший кокошник. Движения её были точными, выверенными — как у человека, который привык держать себя в руках, даже когда всё разваливается на части.

— Иди к столу. Улыбайся. Терпи. А через два дня встретимся и решим.

Она шагнула было прочь, но остановилась, обернулась. И в этот миг Данияр увидел в её глазах то, чего не замечал раньше — уязвимость. Ту самую, которую она прятала за маской спокойствия и расчётливости.

— И знаешь, Данияр... — голос её дрогнул впервые за весь разговор, и в нём послышались слёзы. — Мне жаль её. Твою Параскею. Очень жаль.

И ушла, оставив его одного в углу, среди пляшущих теней от свечей, среди гулкого застольного шума, который вдруг показался ему невыносимым.

Данияр долго сидел неподвижно, глядя Злате в спину. Потом медленно поднялся, одёрнул кафтан и пошёл к столу — улыбаться, терпеть, делать вид, что всё хорошо. Что он — счастливый жених, которому не терпится поскорее обвенчаться с прекрасной невестой.

Он сел на своё место, взял кружку с квасом, сделал глоток. Квас был холодный, терпкий.

— Что-то ты, сынок, приуныл, — заметила чуть-чуть подхмелевшая мать, подкладывая ему пирог. — Небось, волнуешься перед свадьбой? Это нормально, все женихи волнуются.

— Да, матушка, — ответил он, и улыбка его была как маска. — Волнуюсь.

Он смотрел в окно, за которым темнел сад, и думал о том, что Злата сказала: «Я попробую найти выход». Какой выход? Что она может придумать? И есть ли вообще выход?

А где-то там, за лесами, за полями, в Низине, была Параскея. Та, которую он предал. Та, которая ждала год и дождалась только лжи и его женитьбы.

Он сжал кружку так, что пальцы побелели, и уставился в тарелку.

Глава 30

Утро после званого ужина выдалось хмурым, под стать настроению Златы. Низкие, тяжёлые тучи ползли над Низиной, затягивая небо серой, непроглядной пеленой, и мелкий, нудный дождь моросил с самого рассвета, барабаня по крыше, стекая по стёклам мутными каплями. В доме купца Сухорукова было сыро и зябко, несмотря на жарко натопленную печь, которая гудела и потрескивала, пытаясь прогнать осеннюю сырость, хотя на дворе стоял ещё август — последний месяц лета, который в этом году решил напомнить, что такое настоящая погода.

За окном ветер гнул голые ещё ветки берёз, срывая с них первые пожелтевшие листья, кружил их в воздухе, бросал в лужи. Где-то вдалеке, за огородами, мычали коровы, которых пастух выгнал под дождь, и их мычание, тоскливое, протяжное, сливалось с шумом воды. В доме пахло мокрой шерстью, сырыми дровами и чем-то кислым, застоявшимся — запахом бедности, которая пряталась за добротной мебелью и чистыми занавесками.

Злата проснулась рано — сна не было ни в одном глазу. Всю ночь она ворочалась, сбивала одеяло, то укрываясь им с головой, то откидывая в сторону, но мысли не отпускали. Перед глазами стоял Данияр: его пустые, запавшие глаза, его глухой, безжизненный голос, рассказывающий о той, другой. О Параскее. О том, что случилось с ней по вине его брата. О лжи, в которую он поверил и которая едва не разрушила всё.

Она лежала в темноте, прислушиваясь к стуку дождя за окном, и думала. Думала о том, как он сжимал кулаки, когда говорил о брате, как дрожал его голос, когда он произносил её имя. О том, как он смотрел на неё — не как на невесту, а как на чужого человека, который случайно оказался рядом. И о том, что она чувствовала при этом — не ревность, нет, что-то другое. Понимание. И страх.

А под утро, когда за окном только начало сереть и дождь на миг стих, её разбудили голоса из соседней горницы. Родители уже не спали — видно, тоже не могли сомкнуть глаз, — и говорили, не таясь, думая, что дочь ещё спит. Голоса их были приглушёнными, но в утренней тишине каждое слово звучало отчётливо.

Злата замерла, прислушалась, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— ...не потянем мы этот долг, Антип, — голос матери был глухим, усталым, с той особой ноткой отчаяния, которую Злата слышала в последнее время всё чаще. — Купцы в Сумерье ждать больше не будут. Сроки подходят. Им всё равно, что у нас там...

— Знаю, — ответил отец, и в его голосе Злата услышала то, чего никогда не слышала раньше — бессилие. Обычно твёрдый, уверенный, он теперь звучал сломлено, будто человек, который держался до последнего и вот-вот упадёт. — Знаю, Матрёна. Выкупом за Злату закроем большую часть. Останется самая малость, с ней уж как-нибудь...

— А если не получим? — мать понизила голос, но Злата всё равно расслышала каждое слово, и каждое из них падало на сердце тяжёлой ношей. — Если свадьба сорвётся? Тогда всё. Крышка нам.

— Не каркай, — оборвал отец, но в голосе его сквозила неуверенность. — Не сорвётся. Всё уже слажено, сваты засланы, ответ получен. Чего теперь-то?

— А того, — мать вздохнула тяжело, и этот вздох, полный боли и страха, прозвучал как приговор, — что видела я вчера жениха. Сам не свой ходит, ровно в воду опущенный. И на Злату нашу не глядит. Боюсь я, Антип. Боюсь, что неладно там. Что-то случилось, а мы не знаем.

Злата закусила губу до крови, чувствуя, как железный вкус разливается по языку. Сердце колотилось где-то в горле, и она прижала ладонь к груди, чтобы унять этот стук.

— Да что ты выдумываешь? — отец пытался говорить уверенно, но выходило плохо, слова звучали фальшиво, будто он сам в них не верил. — Молодой, уставший с дороги, со службы только вернулся. Оттого и хмурый. Всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

— Дай-то боги, — вздохнула мать, и в голосе её не было надежды — только усталая покорность. — Дай-то боги.

Злата лежала