прикасался к еде. Он машинально подносил ложку ко рту, жевал, глотал, но не чувствовал вкуса. Мясо казалось пресным, пироги — безвкусными, мёд — приторным до тошноты. Отвечал односложно, когда к нему обращались, кивал, когда нужно было кивать, и смотрел куда-то поверх голов гостей — в окно, за которым уже темнел сад, где стояла та самая рябина.

Злата косилась на него. Сначала украдкой, одним глазом, потом всё откровеннее, поворачивая голову. Он не замечал. Вернее, замечал, но не мог заставить себя быть другим. Силы кончились. Всё, что он мог — это просто сидеть и не кричать. Не разрыдаться за этим богатым столом, среди этих сытых, довольных людей, которые ничего не знали.

— Данияр, — тихо позвала она, когда разговоры за столом стали громче, пьяные родственники перебивали друг друга, а Мирослава увлеклась спором с купчихой о лучшем рецепте соления огурцов. — Можно тебя на пару слов?

Он повернулся к ней. В её карих глазах было беспокойство — настоящее, не наигранное. И что-то ещё, чего он не ожидал: не обида, не раздражение, а участие.

— Конечно, — ответил он и поднялся, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения.

Они отошли в дальний угол горницы, где стояла тяжёлая дубовая лавка, прикрытая расшитым пологом. Отсюда было видно всё застолье — лица, раскрасневшиеся от еды и выпивки, жестикуляцию спорящих, суету слуг с подносами, — но голоса доносились приглушённо, будто через вату. Здесь никто не мог их подслушать — слишком шумно, да и не принято жениху с невестой уединяться, все и так на виду. Но Злата, кажется, не особо боялась пересудов.

Она села на лавку, жестом пригласила его рядом. Он опустился, чувствуя, как гладкое, холодное дерево касается его спины сквозь тонкое сукно кафтана.

— Что случилось? — спросила она прямо, без предисловий, глядя ему в глаза. — Я же вижу.

Данияр молчал, глядя куда-то в сторону, на пляшущие тени от свечей. Как ей сказать? Как объяснить, что всё, во что он верил, рухнуло? Что его брат — насильник, отец — лжец, а сам он собирается жениться на ней, хотя любит другую? И что эта другая — нищая сезонница, которую он предал, не поверив ей?

— Данияр, — голос её стал твёрже, и в нём зазвучали хозяйские нотки, которых он раньше не замечал. — Мы скоро станем мужем и женой. Я имею право знать.

Он поднял на неё глаза. В них была такая боль, такая мука, что Злата вздрогнула и подалась назад.

— Хочешь знать? — спросил он тихо, и голос его был пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. — Хорошо. Слушай.

И он рассказал. Всё. С самого начала. Как встретил Параскею в саду год назад, как они гуляли пять дней, как поклялись на рассвете, когда туман стлался над землёй, а она стояла под рябиной и плакала, и он клялся, что вернётся. Потом про отъезд, про год ожидания, про то, что случилось с ней, пока его не было. Про Радослава — как он следил, как настиг в темноте, когда мать заболела и она возвращалась одна. Как она молчала, боясь позора. Про беременность, про лекарку, про ту страшную ночь в избушке на краю усадьбы. Про поход матери к Богояру и про то, как их выгнали. Про бегство в Низину.

Злата слушала, не перебивая. Лицо её бледнело с каждым словом, пальцы, лежавшие на коленях, сжимались в кулаки, и только глаза, карие, внимательные, не отрывались от его лица. Когда он дошёл до того, как Параскея пришла к нему ночью, влезла на рябину и рассказала всё, а он не поверил сразу, она прижала ладонь к губам.

— Боги... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Боги милостивые...

— Я был у лекарки вчерашним утром, — продолжил Данияр глухо, и каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из себя. — Она подтвердила. Всё. Параскея не врала.

Злата молчала долго, очень долго. В горнице громыхал смех, кто-то затянул песню, звякали кружки, стучали ложки, а они сидели в своём углу, отгороженные от этого мира тонкой занавеской тишины, и эта тишина была тяжелее любого крика.

— Ты любишь её, — сказала она наконец. Не спрашивала — утверждала. В её голосе не было ни ревности, ни обиды, только констатация факта.

Данияр кивнул, не в силах произнести ни слова.

— И сейчас, когда узнал правду... что ты будешь делать?

Он поднял на неё глаза. В них была такая мука, что у Златы сжалось сердце, и она на миг прикрыла веки, будто от боли.

— Не знаю, — ответил он честно, и этот ответ был страшнее любой лжи. — Не знаю. Я не могу жениться на тебе, зная это. Но и помолвку расторгнуть... это позор для твоей семьи. Для тебя. Для всех.

Злата сцепила пальцы так, что костяшки побелели, и на миг закрыла глаза. В голове её лихорадочно работала мысль — Данияр видел, как шевелятся её губы, будто она проговаривала что-то про себя. Она всегда умела думать быстро, особенно когда рушились планы. Это было видно по её лицу — собранному, напряжённому, но не паническому.

— Ты прав, — сказала она твёрдо, открывая глаза. — Расторгать помолвку сейчас нельзя. Это убьёт мою семью. Позор отменённой свадьбы — я до смерти не отмоюсь.

Данияр смотрел на неё с удивлением. Он ждал слёз, упрёков, истерики, женского отчаяния. А она говорила спокойно, деловито, словно решала не сердечную драму, а купеческую задачу — как выгоднее продать товар, чтобы не прогореть.

— Но и жениться на мне, любя другую, ты не можешь, — продолжала Злата, и в голосе её зазвучала сталь. — Это будет ложь. Для всех. И для меня в первую очередь. Я не хочу быть женой, которая только мешает мужу думать о другой.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом подняла на него глаза — и Данияр увидел в них что-то новое. Не растерянность, не страх, а решимость. Холодную, расчётливую, но не жестокую.

— Вот что, Данияр. Дай мне два дня. И себе дай два дня. Сейчас всё сложилось так, как сложилось. Посуди сам: два дня ничего не изменят. За это время мы оба подумаем. Я попробую найти выход. А ты... ты успокойся, приди в себя. А потом поговорим снова.

Данияр смотрел на неё, не веря ушам. Эта девушка, которую