свело челюсть. Решение пришло мгновенно, как удар молнии, как вспышка ярости, которая осветила всё нутро.

Он зашагал обратно в усадьбу — быстрее, чем шёл сюда. Туман рассеялся, и в разрывах туч показалось бледное, негреющее солнце.

Глава 27

Когда за Данияром закрылась дверь, лекарка ещё долго стояла неподвижно, глядя на пляшущий огонёк лучины. В избе было тихо — только травы шуршали под потолком да где-то за стеной, в лесу, ухала сова. Тяжёлый разговор. Горькая правда. Но что поделаешь — не она эту правду творила, ей только разгребать, зашивать, отпаивать отварами, утешать тех, кого жизнь уже утешить не могла.

За окном по-августовски теплело, но солнце всё ещё пряталось за тучами, и в избе было сумрачно, как-то по-осеннему зябко. Лучина догорала, и её трепещущий свет выхватывал из темноты то угол, то связку сушёных кореньев, то грубо сколоченный стол.

Вздохнув, лекарка оглядела избу. Взгляд упал как раз на стол — простая льняная скатерть, голубоватая, когда-то выбеленная до мягкого цвета утреннего неба, теперь покрылась пылью и кое-где засалилась. Давно пора постирать. Руки просили дела, простого, понятного, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, от лиц, которые не выходили из головы.

Она сняла скатерть, смахнула крошки в ладонь, ссыпала в тлеющий очаг — крошки зашипели, запахло горелым хлебом. Свернула ткань и понесла к бадье с водой, что стояла у порога. Вода была холодная, из утреннего колодца, и пальцы сразу заныли, но она не обратила внимания. Налила воды в таз, замочила — ткань медленно темнела, пропитываясь влагой, становясь тяжёлой. Хорошая скатерть, ещё бабушкина работа, домотканая, с тонким узором по краю — едва заметными васильками. Такими вещами дорожат, стирают бережно, сушат в тени, чтобы не выгорело на солнце.

Травница уже взялась за мыло, натёрла руки, когда в дверь постучали.

Стук был не обычный — не вежливый, с паузой, а торопливый, отчаянный, почти сразу перешедший в колотушку, от которой задрожали бревенчатые стены. Кто-то бил кулаком, не жалея ни сил, ни кожи.

— Открой! — донёсся приглушённый женский голос, полный такого отчаяния, что лекарка бросила мыло, не успев вытереть руки. — Ради богов, открой!

Она вытерла руки о передник на ходу и пошла к двери, откинула тяжёлый засов. На пороге стояли трое: мужик в простой рабочей одежде — рубаха расстёгнута, волосы растрёпаны, лицо серое, будто землёй присыпанное; баба, закутанная в платок так, что только глаза видно — красные, опухшие; и между ними — девушка.

Девушку лекарка узнала не сразу. И не потому, что видела её редко, — просто лица на ней почти не было.

Богдана. Красавица Богдана, про которую в округе говорили: «лицом княжна». Тонкие черты, правильные, будто вырезанные искусным мастером, — высокий чистый лоб, прямые брови вразлёт, точёный носик с лёгкой горбинкой, — серые глазищи с тёмными ресницами, которые ещё недавно смотрели на мир ясно и открыто. Всё это теперь было залито кровью.

Щёки девушки — обе — были исполосованы ножом. Глубокие порезы, страшные, сочились алой, почти чёрной в сумраке избы кровью, заливая шею, ворот рубахи, грудь. Богдана стояла, опустив голову, и не поднимала глаз. Руки её, тонкие, с длинными пальцами, безвольно висели вдоль тела, и только иногда они вздрагивали — мелко, часто.

— Что случилось? — выдохнула лекарка, впуская их. — Заходите, заходите скорее!

Мать Богданы — это была она, в платке — зашлась в беззвучном плаче, прижимая руки к груди, и слёзы текли по её щекам, падая на платок, на порог. Отец молчал, только желваки ходили на скулах, да глаза горели страшным, нечеловеческим огнём — таким, который бывает у людей, когда мир рушится в одно мгновение.

— Сама, — выдавил он наконец, и голос его был чужим, хриплым, будто он наглотался песка. — Сама себя... ножом. Мы в поле были, вернулись — а она... она...

Он не договорил, махнул рукой, отвернулся к стене и замер, глядя в тёмные брёвна, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Лекарка усадила Богдану на лавку, ту самую, где ещё недавно сидел Данияр, взяла её лицо в руки — осторожно, боясь причинить ещё больше боли. Пальцы её, сухие, тёплые, едва касались кожи, но Богдана даже не вздрогнула. Не сопротивлялась, не плакала, не всхлипывала. Смотрела куда-то в пустоту остановившимися, мёртвыми глазами.

— Воду подай, — скомандовала травница матери, не оборачиваясь. — Вон ту, кипячёную, тёплую. И чистые тряпки, вон там, на полке.

Мать заметалась по избе, натыкаясь на лавки, на стены, хватаясь за горшки, роняя крышки. А лекарка склонилась над Богданой, рассматривая раны. Глубокие. Очень глубокие. Нож прошёл по живому, не жалея, не щадя. И главное — не просто порезы, а именно исполосованные, крест-накрест, так, чтобы наверняка, чтобы шрамы остались на всю жизнь.

— Зачем? — тихо спросила она, глядя девушке в глаза, пытаясь найти там хоть искру жизни.

Богдана молчала долго. Так долго, что лекарка уже решила — не ответит. Потом медленно, очень медленно подняла на неё взгляд — и травница увидела в этих серых глазах такое, отчего у неё самой сжалось сердце, перехватило дыхание. Пустоту. Мёртвую, холодную пустоту, в которой не осталось ничего — ни страха, ни боли, ни надежды. Только тьма.

— Больше не хочу быть красивой, — сказала Богдана тихо. И голос её не дрогнул.

Лекарка замерла. Руки её, державшие тряпку, остановились. Она долго смотрела на девушку. На её синяки на руках — багровые, жёлтые, свежие и старые, — на следы на ключице, где чьи-то пальцы сжимали так, что остались отметины, на ссадину на плече. И на то, с какой силой она сжимала ноги вместе — будто пыталась удержать что-то, что уже нельзя удержать.

— Кто? — спросила она коротко. Вопрос прозвучал как приказ.

Богдана молчала. Только смотрела в пустоту.

— Девочка, скажи мне, — лекарка говорила тихо, но твёрдо, и в голосе её зазвучало то, что не услышишь от неё в обычный день — не просто участие, а требование. — Богами клянусь, что сохраню всё в тайне. Чтобы помочь тебе. Не только раны зашить — душу. Кто это был?

— Это не важно, — ответила Богдана, и голос её был ровным, спокойным, будто речь шла о погоде. — Важно, что больше никогда. Никто не посмотрит на меня. Никто не тронет.

Мать, стоявшая с тряпками, зарыдала в голос, прижимая кулак ко рту, и слёзы текли, текли,