ноткой недовольства, что её разбудили. — Ты чего так поздно? Случилось что?

Мать влетела в горницу, огляделась быстрым, цепким взглядом. В глазах её горело что-то странное — смесь тревоги и… ликования? Она была не одна — за её спиной маячила испуганная девка-служанка, но мать махнула ей: «Ступай, жди внизу». Девка исчезла.

Злата сделала вид, что ничего не замечает.

— А что случилось? — повторила она, зевая и прикрывая рот ладошкой. Из-за печки не доносилось ни звука — пастушок сидел тише воды, ниже травы.

Мать подошла к столу, опустилась на лавку. Руки её дрожали, когда она протягивала дочери свёрнутую в трубку бересту, перевязанную суровой ниткой.

— Читай, — сказала она.

Злата взяла, развязала нитку, поднесла к лучине. Пробежала глазами. И замерла.

«Простите меня. Не ищите. Считайте меня мёртвым. Уезжаю навсегда. Освобождаю Злату от обещания. Выкуп остаётся ей. Прощайте».

Почерк торопливый, размашистый, но узнаваемый — Данияр писал сам. Без свидетелей, без подписей. Просто лист бересты, исписанный с одной стороны, и всё.

Она перечитала ещё раз. Потом ещё.

В голове сначала было пусто — ни одной мысли, только звонкая тишина. Потом они посыпались одна за другой, как горох из прохудившегося мешка, как искры из костра, в который плеснули масла.

Свадьбы не будет. Данияр ушёл. Выкуп остаётся нам. Мы спасены.

Но… он выбрал безродную нищенку. Её, а не меня.

Последняя мысль кольнула остро, как заноза, как осколок стекла, случайно застрявший в пальце. Злата даже поморщилась — неуловимо, на миг, но мать заметила.

— Ты чего? — встревожилась она.

— Ничего, — Злата взяла себя в руки. Лицо её стало ровным, спокойным, как у хорошего игрока в кости, который только что проиграл, но не подаёт вида. — Когда?

— Прошлой ночью, видно, — мать всхлипнула, промокнула глаза уголком платка — тем самым, расшитым петухами, который она всегда носила за пазухой. — Утром нашли записку в его горнице. Искали — нигде. Богояр говорит: считать мёртвым. Не велит искать.

Злата молчала. Смотрела на записку, и перед глазами стояло другое — лицо Данияра, его пустые глаза, его глухой, разбитый голос, когда он рассказывал про Параскею. Он любил её. Всё это время любил только её. А она, Злата, была для него — чем? Спасательным кругом? Формальностью? Разменной монетой в игре, которую он вёл сам с собой?

Почему не я? — подумала она, и тут же одёрнула себя. — Глупость. Я сама не хотела его любви. Мне нужен был брак. А он… он ушёл. И оставил мне выкуп.

Но где-то глубоко, на самом дне, куда она не заглядывала даже в самые откровенные минуты, шевелилось что-то другое. Обида. Уязвлённое самолюбие. Ей казалось, что она может получить любого мужчину — умом, красотой, хитростью. А Данияр предпочёл ей нищую, безродную, опозоренную девку.

— Ты чего молчишь, доченька? — мать заглянула ей в лицо, пытаясь прочитать мысли. — Ты как?

— Хорошо, матушка, — Злата улыбнулась — ровно, спокойно, чуть снисходительно, как улыбаются дети, когда их спрашивают, не болят ли зубы. — Даже очень хорошо.

Она положила записку на стол, прошлась по горнице. Босая, в одной рубахе, с распущенными волосами, она сейчас была похожа на девочку-подростка, но в глазах горел холодный, взрослый огонь расчёта. В голове уже лихорадочно работала мысль: выкуп остаётся нам. Это главное. Позора нет — жених умер, не отказ. Можно искать нового. Нужно только быстро, пока слухи не поползли, пока купцы не зашептались, что Злата Сухорукова — неудачница.

— Матушка, — сказала она, останавливаясь у окна. Луна светила прямо в лицо, делая его бледным, почти призрачным. — А что отец? Не убивается сильно?

— Да как тебе сказать… — мать вздохнула, перебирая пальцами край платка. — Переживает, конечно. И за тебя, и за… ну, честь семейную. Но и рад, что деньги целы. Он уж боялся, что Богояр выкуп назад потребует — долги бы не отдали. А тут… сам оставил.

— Значит, надо искать нового жениха, — Злата говорила деловито, как о самом обычном деле — как о закупке муки или продаже холста. — Чем быстрее, тем лучше. Пока сор не вынесли из избы.

Мать посмотрела на неё с удивлением и гордостью одновременно. Так смотрят на ученика, который решил задачу быстрее всех.

— Ты у меня умница, — прошептала она, и в голосе её зазвучало то самое, материнское, тёплое, от чего Злате вдруг захотелось заплакать. Но она сдержалась. — Золотая ты моя.

— А женихи есть на примете? — спросила Злата, садясь рядом на лавку и поджимая под себя босые ноги. — Ты же у меня всегда наготове список держишь.

Мать полезла за пазуху, достала сложенный в несколько раз лист — тот самый, что показывала на днях, когда обсуждали, «а вдруг не сложится». Вдруг сложилось именно так, как она боялась. Или не боялась.

— Вот, гляди. Сын купца Колыванова, Игнат. Двадцать пять лет, вдовец, детей нет. Торгует лесом, богато живут. Правда, говорят, характер тяжёлый…

— Это ничего, — перебила Злата, и в голосе её прозвучала сталь. — Характер — дело наживное. Главное — деньги и положение. С жестокостью я как-нибудь справлюсь.

Она сказала это легко, даже с усмешкой, но где-то внутри кольнуло: а если не справлюсь? Но Злата отогнала эту мысль. Она справится. Она со всем справлялась.

— Ещё вот, — мать водила пальцем по списку — ноготь короткий, обкусанный от волнения. — Григорий, из зажиточных крестьян, землю арендует, мельницу свою ставит. Молодой, двадцать два, неженатый. Но не родовит…

— А приданое? — спросила Злата.

— Небогатое, — призналась мать. — Но человек работящий, сам всего добился. Может, со временем…

— Посмотрим, — кивнула Злата. — Ещё кто?

Они обсуждали женихов до глубокой ночи. Мать ушла успокоенная, даже повеселевшая, — дочь не плакала, не рвала на себе волосы, не требовала найти Данияра и вернуть. Дочь была умницей. Дочь уже строила планы на будущее.

А Злата осталась одна.

Подошла к окну, отворила ставень. Ночь была всё так же тиха и светла — луна висела высоко, звёзды горели холодно и равнодушно. Где-то там, за лесами, за полями, по размытым дорогам уходил в темноту Данияр с той, рыжей. Уходил в никуда, без роду, без имени.

— Дурак, — прошептала Злата одними губами, и в этом шёпоте смешались презрение, обида и что-то ещё, чему она не