билась головой о землю. Люди стояли поодаль, хватались за обереги, шептались.

А Богояр смотрел и думал об одном: за что? И сам себе отвечал: за всё.

За Параскею, которую он не защитил. За Светлану, которую выгнал. За Катарину, которую заставил терпеть. За тех девок, о которых ничего не знал, но догадывался. За всю ту тьму, что копилась в сыне годами, а он, отец, делал вид, что ничего не видит.

— Уведите хозяйку, — сказал он глухо. — В дом. И лекаря ей.

Мирославу подхватили под руки, поволокли, она вырывалась, кричала, потом обмякла, повисла на руках. Богояр остался один над телом.

Он стоял долго. А когда поднял голову, в глазах его была не только боль. Было понимание. Горькое, страшное, запоздалое.

Мы сами его убили. Мы.

Он повернулся и пошёл прочь, оставив сына тем, кому положено убирать мёртвых.

Крик над усадьбой всё ещё висел в воздухе, не затихая. Крик, который возвестил всем: расплата пришла. И никого не пощадила.

Глава 39

Ночь выдалась на диво тёплой для осени — ветер стих, тучи разошлись, и луна заливала серебром крыши, сады, дальний лес, чернеющий за околицей. В усадьбе купца Сухорукова уже все спали, только в горнице Златы горел огонёк — тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в ставне, выдавая, что хозяйка не сомкнула глаз.

Злата сидела у окна, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось часто, но не от страха — от предвкушения. Она знала, что он придёт. Всегда приходил в конце недели в эту пору, когда дом затихал и даже мыши переставали скрестись в подполье. Его шаги — бесшумные, привычные — она узнавала среди тысячи.

Лёгкий стук в ставень — три коротких удара, условный знак. Злата улыбнулась в темноте, откинула задвижку, приоткрыла окно.

Пастушок влез в горницу ловко, бесшумно — привык уже, знал каждую щель, каждую половицу, на которую нельзя наступать. Сначала просунул длинные ноги в грубых поршнях, потом перевалился всем телом через подоконник и замер, прислушиваясь — не скрипнет ли где, не кашлянет ли кто.

— Никого, — шепнула Злата. — Заходи.

Он спрыгнул на пол, отряхнулся и тут же оказался рядом с ней. От него пахло сеном, свежим воздухом и ещё чем-то тёплым, живым, чем пахнут люди, которые много времени проводят под открытым небом, — ветром, травами, уходящим солнцем. Руки его, большие, мозолистые, в цыпках и мелких ссадинах, осторожно коснулись её плеч.

— Соскучилась? — спросил он тихо, и в голосе его звучала такая безнадёжная нежность, что Злата на миг почувствовала себя виноватой.

Но только на миг.

Вместо ответа она прильнула к нему, уткнулась лицом в его грудь. Чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, часто. Влюблённый. И до того преданный, что готов на всё.

— Ты замёрз, — сказала она, отстраняясь. — Иди к печи, грейся.

— Да не замёрз я, — улыбнулся он, и улыбка у него была мальчишеская, открытая, без тени хитрости. — Я по тебе соскучился.

Он провёл ладонью по её щеке — осторожно, будто боялся спугнуть. Пальцы его, шершавые, тёплые, скользнули по шее, по плечу, по ключице, приоткрытой широким воротом ночной рубахи. Злата закрыла глаза, позволяя себе на миг забыться. Снова позволяя себе просто быть женщиной.

— Ты красивая, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Самая красивая на свете.

Она не ответила. Только прильнула ближе, чувствуя, как его руки скользят по её спине, по талии, прижимают к себе так, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. В горнице было тепло, пахло воском и сухими травами, которые мать развешивала по углам от моли, — мятой, зверобоем, чем-то горьковатым. Где-то далеко, за стенами размеренно ухала сова.

Он целовал её медленно, нежно, будто боялся сделать больно. Губы его касались её губ, щёк, шеи, спускались ниже, к ключицам, к плечам. Злата запрокинула голову, позволяя ему делать всё, что он хочет. В такие минуты она не думала ни о чём — только чувствовала. Только жила. Только забывала, кто она есть и зачем.

— Я люблю тебя, — выдохнул он ей в плечо. — Ты же знаешь.

— Знаю, — ответила она, и в голосе её, помимо воли, прозвучала лёгкая грусть.

Он не заметил. Принял за нежность. Принял за ответное чувство. А она смотрела в потолок, на тени от лучины.

Они опустились на постель. Он уложил её осторожно, будто драгоценность, и сам лёг рядом, прижимаясь всем телом, согревая. Его дыхание щекотало шею, руки скользили по её телу — медленно, бережно, изучающе. Он знал каждую её родинку, каждый изгиб, знал, где прикоснуться, чтобы она выдохнула, где поцеловать, чтобы вздрогнула. И она позволяла. Даже больше — наслаждалась. Потому что здесь, в этих объятиях, не нужно было притворяться.

— Ты мой, — шепнула она, запуская пальцы в его мягкие, пахнущие сеном волосы. — Только мой.

— Твой, — эхом отозвался он, и в голосе его было столько счастья, что у Златы на миг сжалось сердце.

Она поцеловала его сама — жадно, властно, давая понять, что хочет больше. Он ответил, и на несколько мгновений они растворились друг в друге, забыв обо всём на свете. О том, что она невеста. О том, что он — никто. О том, что утро всё расставит по местам.

Стук в дверь грянул как гром среди ясного неба.

Злата вздрогнула, отпрянула от пастушка. Сердце ухнуло куда-то вниз, в животе похолодело, ладони мгновенно взмокли. Стук повторился — настойчивый, громкий, нетерпеливый.

— Злата! — голос матери. — Ты не спишь? Открой!

Пастушок замер, глядя на неё расширенными от ужаса глазами. В полумраке его лицо казалось бледным, почти белым, а зрачки — чёрными провалами. Злата уже вскочила с постели, заметалась по горнице, нашаривая ногами чуни.

— Там, — шепнула она, указывая на каморку за печкой, где хранились старые сундуки, мешки с тряпьём и всякая рухлядь. — Быстро! И тихо!

Он метнулся, как тень, бесшумно скользнул в темноту каморки, прикрыл за собой дверь. Только половица скрипнула один раз — и затихла. Злата накинула на себя верхнюю рубаху, запахнула ворот, зажгла новую лучину от догорающей — руки дрожали, пальцы не слушались. Глубоко вздохнула, выдохнула, заставила себя успокоиться.

Отодвинула тяжёлый сундук, которым на ночь подпирала дверь, откинула засов.

— Матушка? — она постаралась, чтобы голос звучал сонно, удивлённо, с лёгкой