Закат догорал, уступая место сумеркам. Первые звёзды зажигались на небе, робкие, ещё неяркие, только самые смелые. Где-то вдали залаяла собака, ей ответила другая, потом третья — и снова тишина, только ветер шуршит соломой на крыше. Жизнь продолжалась.

Катарина смотрела на звёзды и думала о том, что завтра встанет рано, поможет матери по хозяйству, потом, может, сходит на рынок, купит ниток для вышивания. Простые, обычные дела. Которых она была лишена целый год.

И от этой мысли внутри разливалось тепло — не горячее, не обжигающее, а ровное, тихое, как огонь в печи, который топится медленно, но греет долго.

Свобода. Оказывается, она пахнет домом — хлебом, мятой, старым деревом. Звучит треском лучины и ласковым маминым голосом. И она — её. Никто не отнимет.

* * * * *

Мирослава и Богояр

Холм за усадьбой, где хоронили своих, обдувало всеми ветрами.

Место было открытое, печальное — ни деревца, ни кустика, только серая, вытоптанная трава да одинокая берёза у ограды, которую посадили ещё при деде. Осенний ветер гнал по небу рваные тучи, срывал с берёзы последние листья, бросал их на свежий холмик земли, присыпал сухой глиной.

Мирослава стояла у могилы, кутаясь в тёмный, почти чёрный платок, который она носила теперь не снимая. Лицо её было серым, осунувшимся, будто за эти дни она постарела на десять лет. Глаза — пустыми, остановившимися. Она не плакала. Все слёзы выплакала в первые дни, когда лежала пластом, не в силах подняться, и только выла в подушку — глухо, страшно, по-звериному, так, что служанки боялись заходить в горницу.

Теперь слёз не осталось. Только усталость — такая глубокая, что даже дышать было тяжело. И холод внутри, который не могло согреть ничто — ни печь, ни горячий взвар, ни мужнино плечо.

Богояр стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Он тоже не плакал. Стоял, как каменный истукан, глядя на холмик, и ветер трепал его седые волосы, выбившиеся из-под шапки. В его лице не было ничего — ни гнева, ни скорби, ни облегчения. Только тяжёлая, давящая пустота.

Мирослава повернулась к нему.

— Надо бы найти Данияра, — сказала она тихо, и голос её звучал хрипло, надтреснуто, как старая струна. — Сообщить. Он должен знать.

Богояр молчал долго. Смотрел куда-то вдаль, на лес, на тучи, на низкое серое небо, которое, казалось, давило на землю своей тяжестью. Потом медленно покачал головой.

— Нет.

— Как нет? — Мирослава шагнула к нему, вцепилась в рукав его кафтана — вцепилась так, что побелели костяшки. — Он же сын наш! Он имеет право знать! И мы… мы имеем право знать, что с ним, где он…

— Он сам сказал, — перебил Богояр глухо. Голос его был ровным, безжизненным, как у человека, который давно уже всё решил. — Помнишь записку? «Считайте меня мёртвым». Вот пусть и считаем.

— Ты не можешь так! — голос Мирославы дрогнул, сорвался на крик, и тут же осел, превратился в шёпот. — Ты не можешь отказаться от него!

— Я не отказываюсь, — Богояр повернулся к ней, и в глазах его была такая мука, такое тяжёлое, выжженное горе, что Мирослава отшатнулась. — Я его отпускаю. Понимаешь? Отпускаю. Потому что если мы его найдём, если вернём… что мы ему скажем? Что брат оказался… тем, кем оказался? Что мы, родители, всё это покрывали? Что мы лгали ему в глаза?

Он замолчал, сжал кулаки, под ногтями выступила кровь.

— Он ушёл, чтобы жить по правде, — продолжил Богояр тише, почти шёпотом, будто говорил сам с собой. — Пусть живёт. А мы… мы остались здесь. С тем, что натворили. С нашей ложью. С нашей виной. И теперь будем нести это до самой смерти.

Мирослава смотрела на него, и по щекам её текли слёзы — тихие, редкие, первые за много дней. Она не вытирала их.

— Мы могли всё изменить, — прошептала она. — Могли защитить ту девку, могли остановить Радослава, могли… могли не лгать Данияру.

— Могли, — кивнул Богояр. — Но не захотели. Род берегли. Честь. Имя. А теперь… теперь у нас нет ни рода, ни чести, ни имени. Есть только могила и пустой дом.

Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Шёл тяжело, будто ноги налились свинцом. Ветер хлестал его по лицу, трепал полы кафтана, но он не ускорял шага.

Мирослава осталась одна у холмика.

Ветер усиливался, гнул берёзу почти до земли, швырял в лицо пригоршни сухих, жёстких листьев. Она стояла, глядя на свежую землю, и думала о том, что где-то там, за лесами, за полями, по разбитым дорогам идёт её старший сын. Живой. Настоящий. Тот, кто выбрал правду ценой всего — дома, имени, семьи.

— Прости нас, Данияр, — прошептала она одними губами. — Прости, если сможешь.

Ветер унёс её слова, развеял над полями, над лесами, над пустыми, мёрзлыми дорогами. И некому было их услышать.

* * * * *

Злата

В доме купца Сухорукова было светло и тепло.

Печь топилась жарко — так, что даже в сенях было душно. На окнах висели новые занавески, расшитые матерью цветными нитками — петухи, травы, солнышки. На полу — свежевыстиранные половики, пахнущие мылом и сушёной травой. Всё снова дышало покоем, достатком, уютом — тем самым, к которому Злата привыкла с детства и который так боялась потерять.

Она стояла перед большим медным зеркалом, которое отец привёз из Сумерья ещё к её прошлому дню рождения, и разглядывала себя в новом платье. Платье было из добротной шерсти, тёмно-вишнёвого цвета, с вышивкой по вороту и подолу — золотые нити поблёскивали при свете лучины, переливались, играли, будто живые.

Она повернулась так, эдак, придирчиво оглядела себя со всех сторон. Платье сидело хорошо — подчёркивало тонкую талию, скрывало то, что надо скрыть, открывало то, что надо показать. Красиво. Очень красиво.

— Ну как? — мать стояла рядом, сияя, и руки её, ещё мокрые после стирки, теребили край фартука. — Хорошо? К лицу?

— Хорошо, матушка, — Злата улыбнулась своему отражению — спокойно, уверенно, чуть снисходительно, как улыбаются тем, кто волнуется за них попусту. — Очень хорошо.

— А это, гляди, — мать подала ей расшитый жемчугом кокошник. — Мастерица наша сделала, за три дня управилась. Как раз к смотринам.

Злата взяла кокошник, покрутила в руках. Тяжёлый, красивый, дорогой. Жемчуг настоящий, не стекло, не