Это означало еще несколько часов ожидания.

Храповицкий улыбнулся еще шире, откланялся и отправился в свой кабинет, где описал в дневнике, который вел уже почти десять лет —  с первого дня вступления в должность, события сегодняшнего утра и заодно перечитал то, что прежде было записано из высказывают императрицы о Сутерланде. Вот, к примеру: «Он великий гурман; мне сказывали: завсегдатай «Gastronome russe{3}»; всякий день туда ездит, когда в Москве бывает»; или вот еще: «Сутерланд хитер, как все банкиры, однако ж все равно дуралеюшка...» Интересного ничего...

Императрица же перешла в свою маленькую уборную, где ее ждали камер-юнгферы Алексеева, Палакучи и сестры Зверевы, чрезвычайно уродливые старые девы, которые прислуживали ей со времени восшествия на престол. Строгое девичество камер-юнгфер, диковинное на фоне вольных нравов окружения императрицы, было предметом неистощимых шуток придворных острословов. Граф Лев Нарышкин, известный шутовскими выходками, распространял слух, будто они мужчины, предназначавшиеся когда-то персидским шахом в смотрители гарема и потому оскопленные; этому, конечно, не верили, но дальше передавали охотно.

С помощью камер-юнгфер Екатерина облачилась в свободное «молдаванское» платье из лилового шелка с двойными рукавами — с внутренними до кисти руки и верхними очень длинными; на ноги были надеты башмаки с низкими каблуками. Затем пригласили парикмахера Козлова, сухонького благообразного старичка, единственного, кому императрица доверяла свои густые, ниспадающие до пола волосы. Когда Козлов зачесал волосы кверху и возвел букли за ушами, настало время перейти вместе с камер-юнгферами в официальную уборную — совершить малый выход.

Переступив порог, Екатерина поздоровалась с внуками, но не как любящая бабушка, а словно выполняя обязанность; глаза ее были устремлены на молодого генерал-адъютанта. Платон Зубов, отоспавшийся после маневров, явился во всей красе —  в золоте и голландских кружевах. Ее величество попыталась состроить взыскательную мину, но не удержалась —  улыбнулась фавориту: однако нешироко — с тех пор как лишилась одного переднего зуба, старалась улыбаться с закрытым ртом. Платон подошел к руке и не отходил дольше обычного, будто просил за что-то прощения. Екатерина сама отняла руку и сделала жест, означающий, что можно подавать лед. Туг же невесть откуда появилось блюдо с бруском льда. Императрица натерла им до красноты холеные, без единой морщинки щеки, как бы показывая, что не нуждается в косметических средствах. Тем временем Палакучи приколола ей к волосам маленький тюлевый чепчик, и туалет оказался закончен. Екатерина встала и, опираясь на вовремя подставленную руку Зубова, направилась к обеденному столу.

Фаворит уселся по правую руку, по левую Екатерина пригласит сесть графа Строганова. Присутствовали также вице-адмирал де Рибас, Лев Нарышкин, княгиня Дашкова, фрейлина Протасова, знаменитая тем, что по указанию Екатерины подвергала фаворитов предварительным «деликатным» испытаниям, а если попросту — то проверяла их мужскую силу, Безбородко, Пассек и Тутолмин, наместник волынский и подольский. Основным блюдом подали вареную говядину с солеными огурцами, а из вин — мадеру и рейнвейн, но большинство в подражание императрице ограничилось смородиновым морсом. Екатерина, пришедшая с появлением Зубова в хорошее расположение духа, принялась подтрунивать над Тутолминым, вспоминая, как он схлестнулся с Державиным, в бытность того олонецким губернатором, и едва отбился от обвинений в казнокрадстве. Тутолмин упирал в грудь подбородок и бормотал:

— Виноват-с... виноват-с, матушка!

Екатерина смеялась, вельможи бесцветно улыбались. Воровство Тутолмина выглядело очевидным, но и Державин, по мнению Ее величества, был не без греха — уж больно чистым смотрелся, а коли так, то, значит, хитер без меры. В бескорыстие чиновников Екатерина не верила и потому Державина, хотя и случалось ей плакать над его стихами, недолюбливала — подозревала за ним какие-то хорошо скрытые дела. Тутолмин же был весь как на ладони, даже то, что когда-то, будучи наместником олонецким и архангельским — непосредственным начальником Державина, — он завел себе трон наподобие императорского, казалось вполне понятным и объяснимым. Этот трон императрица номинала беспрестанно, и Тутолмин всякий раз ежился и твердил свое «виноват-с...»

Когда за царским столом подали десерт —  яблоки и засахаренные вишни, —  Гаврила Державин, как будто чувствуя, что трапеза императрицы подходит к концу, вернулся в приемную и присел в ожидании, пока матушка соизволит его принять.

К аккурат в это же время обер-полицмейстер Рылеев по всем правилам военной науки окружил солдатами дом придворного банкира барона Сутерланда и потребовал доложить о себе барону.

Далее состоялся такой разговор.

Обер полицмейстер. Господин барон, я получил в отношении вас от государыни приказание, строгость которого меня пугает, однако же не исполнить его я не могу и потому прошу заранее понять меня. Я на службе...

Придворный банкир. В чем состоит это приказание?

Обер-полицмейстер. Я, право же, не знаю, как сказать... У меня недостает духу объявить его вам.

Придворный банкир. Меня хотят выслать?

Обер-полицмейстер. Это было бы еще полбеды, с вашим состоянием вы вполне устроились бы и за пределами России. К сожалению, дело обстоит хуже.

Придворный банкир. Господи!.. Неужели меня хотят сослать в Сибирь?!

Обер-полицмейстер. Из Сибири возвращаются. С вами же все обстоит еще хуже. Мужайтесь!..

Придворный банкир. Меня велено бить кнутом?

Обер-полицмейстер. Увы, еще хуже.

Придворный банкир. Неужели меня решено подвергнуть смертной казни?!.

Обер-полицмейстер. Об этом говорено не было.

Придворный банкир. Слава Богу!

Обер-полицмейстер. Из вас приказано сделать чучелу... Я даю вам час для приведения в порядок личных дел, вслед за чем кабинет ваш будет опечатан...

После обеда государыня села за пяльцы — она любила вышивать и весьма преуспевала в этом занятии; фавориту она вручила книгу и с милой улыбкой попросила читать вслух — так мстила ему, безвинному, за проведенную в одиночестве ночь. Зубов прекословить не стал, но, по обыкновению, читал плохо — то и дело запинаясь и возвращаясь к началу фразы. Екатерина слушала сбивчивое чтение и, не поднимая головы, улыбалась.

Так прошло около часа.

— Пора бы, Платоша, нам и государственными делами заняться. — Екатерина отложила вышивку. — Пригласи сюда Безбородко, он в кабинете своем ждет. Ему к туркам ехать, о мире договариваться. Надо бы обсудить все, стратегему определить. Неравная, конечно, замена Григорию Александровичу, но что поделаешь... — Екатерина промокнула неожиданную слезу. — Да загляни уж заодно и ко мне в кабинет, прихвати табакерку мою любимою с ликом Петра Великого на крышке...

Зубов хотел ответить, что он сам будет заменой Потемкину и готов уже к тому — только подсоби, матушка, супротив иных претендентов, — однако благоразумно промолчал. Понимал: Екатерина говорит это неспроста и, может быть, как раз и дает сигнал, что пора ему замещать Потемкина не только