в постели. Он вышел и через некоторое время вернулся с графом Безбородко.

Пока императрица, фаворит и фактический глава Коллегии иностранных дел обсуждали тактику предстоящих переговоров и стратегию закрепления за собой завоеванных южных земель, Державин продолжал сидеть в приемной. За окном стояла темень, какая может быть только в Санкт-Петербурге в декабре. В его воображении роились какие-то неясные образы, таинственным путем перетекали в темноту, а потом возвращались обратно. Гаврила Романович тоже вспоминал о Потемкине: месяц уже, как начат был «Водопад», стихи на смерть светлейшего князя, но дальше первых строк дело не пошло — что-то мешало.

Не слышим ли в бою часов

Глас смерти, двери скрип подземной?

Не упадает ли в сей зев

С престола царь и друг царев?

Который день повторял он эти строки про себя и не мог двинуться дальше. Что-то не просто мешало — что-то страшило...

В приемную вышел Храповицкий, увидел его одинокую фигуру и притворно удивился:

— Как, Гаврила Романович, Ее величество еще не приняла вас?! Я осведомлюсь, как только представится возможность...

И быстро удалился, не дав времени на ответ.

Ровно через час, как и обещал, обер-полицмейстер Рылеев приоткрыл дверь в кабинет придворного банкира. Барон Сутерланд сидел в глубоком кресле, склонив голову набок. Рылеев обратился к нему, но не получил ответа. Обер-полицмейстер подошел вплотную и увидел отвисшую челюсть и мертвые стеклянные глаза. Рядом с креслом валялась коробочка. Рылеев поднял ее, открыл — внутри каталось несколько белых пилюль. Он узнал эти пилюли; во время пребывания в Санкт-Петербурге мошенник Калиостро предлагал на таких точно пилюлях устроить дуэль лейб-медику великого князя Павла Петровича. Причиной ссоры был какой-то медицинский спор, сейчас уже забывшийся, и Калиостро предложил разрешить его по-медицински - взять две одинаковых с виду пилюли, но одну безвредную, а другую с отравой, и разыграть по жребию. Лейб-медик, ясное дело, уклонился от варварской затеи...

Рылеев позвал солдат, приказал завернуть тело банкира в лежащую на полу медвежью шкуру и погрузить в сани. Сутерландовы домашние, к счастью, опомниться не успели и даже не узнали ничего. Челяди же именем императрицы было приказано молчать. Через полчаса тело банкира внесли в мастерскую императорского чучельника Балтазара Шампельгаузена. Рылеев, войдя следом за солдатами и отпустив их, вытер пот, выступивший, несмотря на немалый мороз, откинул шкуру и показал чучельнику, что спрятано внутри.

— Приказ государыни... — сказал он спертым голосом. — Чтобы чучела была готова как можно скорее! Под страхом смерти, понял?! И учти: ты под крепким караулом!

Сам же отправился к страдальцу Александру Алексеевичу Вяземскому просить совета...

В четыре часа пополудни рабочий день императрицы закончился, наступило время отдыха. Екатерина сыграла партию в бильярд, потом осмотрела вместе с Зубовым доставленную вчера из Италии коллекцию камей. На это ушло два часа. Когда они вместе, руку об руку, вошли в гостиные комнаты, там уже толпились придворные. Между ними сновал розовощекий Храповицкий. Екатерина встретилась с ним глазами и поняла, что он хочет что-то ей сказать.

— Что произошло, Александр Васильевич? Вы о чем-то хотите мне сообщить? — спросила она с милостивой улыбкой.

— Державин, Ваше величество... Он до сих пор дожидается приема, — ответил Храповицкий с серьезным лицом, и тем комичнее прозвучало сказанное.

Екатерина обернулась к Зубову:

— Ах, я и забыла совсем! Он должен был докладывать по делу Сутерланда, я отложила доклад, и он до сих пор, с утра, дожидается... Надо бы чем-нибудь ему подсластить. Александр Васильевич, подготовь указ Сенату.

— Что писать. Ваше величество?

— Пиши, что мы повелеваем... кто там у нас Державин?

— Действительный статский советник, Ваше величество!

— Всемилостивейше повелеваем действительному статскому советнику Гавриле Державину быть при нас у принятия прошений{4}... Ты доволен, Платоша, ведь это твоя протекция? Может быть, теперь поймет, что служить — это не стишки пописывать... Александр Васильевич, пойди скажи Державину, чтобы зря не ждал. А про назначение пока не надо, сама объявлю. Пусть приезжает завтра — приму его. Или нет, лучше послезавтра...

Все это императрица говорила, уже севши за карточный стол. Затем она выбрала партнеров для игры в рокамболь — Строганова, Захара Чернышева и камергера Черткова, этакого забавника, смевшего во время игры покрикивать на матушку, а однажды, в азарте, даже кинувшего в нее карты. С делами на сегодня было завершено окончательно и бесповоротно.

А у чучельника Балтазара Карловича Шампельгаузена работа только начиналась. Он недавно был выписан в Россию, по-русски не понимал и пользовался услугами переводчика-немца, нанятого здесь же в Петербурге. Когда он выслушал перевод, наконец сообразил, чего от него хотят, и нашелся с ответом, грозный обер-полицмейстер уже исчез. Безнадежно опоздавший ответ Шампельгаузена состоял в том, что обращаться следует не к нему, а к бальзамировщику, да что уж теперь об этом — следовало исполнять приказание.

Шампельгаузены вообще всегда отличались исполнительностью, а в России ничему не следует удивляться — даже если тебе, звериному чучельнику, привозят человеческий труп и требуют немедля превратить его в чучелу. «И все-таки плохо, очень плохо, —подумал, приступая к делу, Балтазар Карлович, — что в условиях найма о таком не говорилось ни слова. О, баснословная страна, невероятная своими обычаями!..»

Державин приехал в свой лом на Фонтанке в девятом часу, приласкал собаку Тайку, родную сестру императорского Сутерланда, купленную женой по случаю, переоделся в шелковый шлафрок, подбитый беличьим мехом, снял парик и надел на лысую голову колпак. Весь день не ел, но аппетита не было: потому решил подождать до десяти, когда обычно ужинал. Вновь взял бумаги, с которыми ждал в приемной Екатерины, разложил на столе. Из них явствовало, что большая часть банкирской растраты приходится на кредиты Потемкину и братьям фаворита Валерьяну и Николаю, лицам неприкосновенным, — вот и ответ, отчего императрица отказалась его принять

Он повертел эти бумаги, потом взял чистый лист и быстро, без помарок, записал пришедшие в голову стихи:

Осел останется ослом.

Хотя осыпь его звездами:

Где должно действовать умом,

Он только хлопает ушами.

О! тщетно Счастия рука.

Против естественного чина.

Безумца рядит в господина

Или в шутиху дурака.

Усмехнулся, прочитав написанное, и подозвал Тайку. Та примчалась, упала на спину; он наклонился и стал почесывать ее теплый, почти безволосый живот...

Ровно в