— В свой — да! В ваш — не очень.

— Не хотелось бы тратить время на пикировку. Скоро утро, а нам еще надо успеть разделаться.

— Я готов!

Лермонтов спустился на землю и направился к центру поляны. Леонин последовал за ним.

— И что же, у всех есть такие двойники? — спросил Лермонтов.

— Они сопутствуют всем, кто не сумел от них избавиться...

— И все избавляются тем же способом, что вы предложили мне?

— По-разному... Кстати, как вы думаете, что это за место? — И поскольку Лермонтов промолчал, Леонин ответил сам: — Здесь стрелялся Пушкин с Дантесом...

Лермонтов остановился:

— Да вы точно пошляк! Неужто вам не дает покоя слава Дантеса, а точнее даже сказать — Герострата? Если так, то я польщен, — усмешка исказила его лицо, — вы приравниваете меня к храму Артемиды Эфесской!

— Мне не дает покоя слава Дантеса, который понимает, кто такой Пушкин, и даже не прочь этим Пушкиным стать.

— Эк, завернули!.. Но это придает нашему поединку некий дополнительный смысл.

— Смысл достаточный, чтобы убить человека, — холодно заметил Леонин. — Приступим? Очередность выстрелов — по жребию?

Лермонтов пожал плечами.

Леонин достал из кармана монетку:

— Что предпочитаете — орла, решетку?

— На ваше усмотрение.

— Мне ближе орел. Оп-па! — Леонин подбросил монетку, и она упала им под ноги. Леонин наклонился. — Орел! Прошу убедиться!

— Я вам верю.

— С вашего позволения я отсчитаю расстояние.

— Сделайте милость.

Леонин, широко шагая, отмерил пятнадцать шагов, обозначил корягами барьеры. Луна, как по заказу, повисла прямо над поляной.

— Прошу к барьеру! — сухо сказал Леонин и сам занял позицию.

Лермонтов направился к своей коряге, встал к Леонину правым боком, согнув руку в локте и загородив пистолетом грудь. «Как просто все, как буднично, — подумал он. — Так просто, как наяву не бывает...»

— Я выстрелю по счету «три», — сказал Леонин, поднимая пистолет. — Но прежде я хочу донести до вас два условия. Первое: вы можете отказаться от дуэли даже сейчас, никто об этом не узнает, и, следовательно, никто вас за это не упрекнет. Вас доставят обратно в вашу комнату, где на столе лежат «Отечественные записки»...

— Довольно, это меня не интересует.

— И второе: тому, кто останется жив, впредь заказано стрелять на дуэли. Согласитесь, что человек, сумевший убить часть себя самого, получает преимущество перед любым противником. Если же все-таки последует вызов и уладить дело миром будет нельзя, придется подвергать себя риску быть убитым и стрелять в воздух. Мне это решительно не нравится, но ничего не поделаешь. Dura lex, sed lex!{94} Мы оба должны поклясться, что более никогда не...

— Клянусь! — сказал Лермонтов. — И даже не спрашиваю, кто этот закон установил. Уж наверняка, думаю, не ваша идея...

— И я клянусь! — повторил Леонин. — Вы готовы?

— Стреляйте!

— Раз... два!.. Лермонтов, вы не передумали? Спрашиваю в последний раз, не хотите ли прекратить дуэль и продолжить наше сосуществование?..

— Я раскусил вас, Леонин: заставить меня сбежать из-под выстрела — тот же способ убить меня!

— Наверное, вы правы... Три?

Раздался выстрел.

Лермонтову обожгло колено. Он подумал, что ранен, потрогал место ожога, но крови не было.

— Ваша очередь, — сказал, закрываясь пистолетом, Леонин. — Помните: двоим в одном теле нам будет тесно.

— Да, делать нечего...

Лермонтов поднял пистолет и выстрелил.

Леонин рухнул на землю.

Лермонтов подбежал к нему, наклонился.

— Finita la comedia{95}... — прошептали мертвые губы Леонина печоринские слова и сложились в зловещую усмешку.

Лермонтов отбросил в грязь пистолет и в растерянности оглянулся на безучастного кучера.

— Эй! Эй, братец! — крикнул он. — Иди сюда, помоги мне!

Кучер не сдвинулся с места и вообще никак не показал, что услышал его.

— Ко мне, каналья! — заорал Лермонтов в ярости, бросил новый взгляд на Леонина и отшатнулся: корнет становился прозрачным, таял, уходил в землю.

Еще мгновение и — труп исчез.

— Садитесь, барин, — сказал вдруг кучер совсем близко. — Мигом домчу обратно.

Лермонтов обернулся. Экипаж стоял рядом с ним, но кучер по-прежнему сидел без движения. Лица его видно не было.

— Садитесь, барин, — повторил он, — садитесь...

— Ты кто? — спросил Лермонтов.

— Какая разница, кто я, если вам ехать надо и быть на месте прежде рассвета, а не то поздно будет. Необходимо вернуться, пока не пропел петух...

— Вот даже как! Теперь хотя бы ясно, с кем я имею дело. — сказал Лермонтов. — А если все-таки петух пропоет раньше, чем я вернусь?

— Останетесь навсегда в Зазеркалье... в качестве Леонина.

— Ладно... — Лермонтов вскочил на подножку экипажа. — Ладно, трогай!..

И полетели в обратном порядке мосты, решетки, дома, тускло отсвечивала вода, и луна скакала по остриям темных шпилей, падала в пустоты между домами и однажды задержалась там до следующей ночи...

Когда подъехали к Арсенальной гауптвахте, небо, казалось, вот-вот начнет светлеть.

Лермонтов спрыгнул на мостовую, но вместо того, чтобы войти внутрь помещения, подошел к вознице и сказал:

— Покажи лицо. Я хочу видеть твое лицо.

— Не стоит, — ответил возница и стеганул коней. — А ты поспеши!

И в то же мгновение экипаж растворился в воздухе.

Лермонтов вбежал в свою комнату, упал на койку и в одну секунду забылся.

Утром он проспал дольше обычного и проснулся с мыслью записать приснившееся. Сон помнился смутно, без подробностей, и нужно было перенести его на бумагу прежде, чем он совсем забудется.

Но только Лермонтов встал и успел плеснуть в лицо водой, как заглянул караульный офицер и сообщил об очередном визитере. Лермонтов подумал, что хорошо бы сменить измявшееся платье, в котором вчера невесть как заснул, и решил сделать это при госте: друзей — Акима Шан-Гирея, обоих графов Браницких, Соболевского — он не стеснялся.

Но вошел Соллогуб.

— Здравствуйте, Михаил Юрьевич! — сказал он, остановившись посреди комнаты, словно сомневаясь, стоит ли идти дальше. — Как вы тут?

— Вашими молитвами, граф, — сказал Лермонтов, удивляясь отсутствию в себе какой бы то ни было неприязни к Соллогубу. — Да вы проходите, проходите — располагайтесь, как дома. Я вполне здесь обжился и даже иногда чувствую благодарность к этим стенам. Давно так легко не