отплатил этому другому — Обрескову — за свои страдания, выведя его пошляком Грушницким...

Чего б то ни было земного

Я не соделаюсь рабом.

К чужим горам, под небо юга

Я удалюся, может быть:

Но слишком знаем мы друг друга,

Чтобы друг Друга позабыть.

Отныне стану наслаждаться

И в страсти стану клясться всем:

Со всеми буду я смеяться. 

А плакать не хочу ни с кем;

Начну обманывать безбожно,

Чтоб не любить, как я любил —

Иль женщин уважать возможно.

Когда мне ангел изменил?

Я был готов на смерть и муку

И целый мир на битву звать,

Чтобы твою младую руку —

Безумец! — лишний раз пожать! —

Не знав коварную измену,

Тебе я душу отдавал; —

Такой души ты знала ль цену? —

Ты знала: — я тебя не знал!

...И вот Обресков-Грушницкий-Леонин стоял перед ним и чего-то ждал.

Но еще больше, чем на Обрескова, корнет походит на него самого: у корнета было его — лермонтовское — лицо.

— Нет, нет, вы не спите, — сказал корнет, предупреждая его мысль. — И не думайте об этом. Вы разбужены посреди ночи на Арсенальной гауптвахте, куда вас упекли за поединок с дураком-французом. Кстати, не могу не обратить ваше внимание на пустячный повод дуэли. Следственной комиссии можно возводить любые турусы и даже утверждать, что вы вступились за честь русского офицерства, как, собственно говоря, вы и говорили, но на самом-то деле!.. Все произошло из-за бабы, и передо мной вы этого отрицать не станете. Вы только и делаете, что избегаете пошлости, но, если копнуть поглубже...

— Что вам угодно? — перебил его Лермонтов.

— И впрямь — перейдем к тому, что мне угодно, — сказал корнет. — А угодно мне сделать вам предложение, от которого вы вряд ли откажетесь. Мне угодно предложить вам дуэль.

Лермонтов невесело улыбнулся:

— Вам придется встать в очередь!

— Отнюдь! Я в этой очереди первый, и первый уже давно. Вы боретесь со мной, сколько себя помните. Вы видите перед собой свое alter ego{93} и то, что в данный момент я зовусь Леониным, вас не должно смущать. Я присвоил себе это имя лишь для того, чтобы упростить вам задачу. Не стрелять же вам в самого себя.

— Ну, допустим... — Лермонтов подумал: «Занятный сон!» — Что же вас подвигло на такой радикальный шаг? До сего времени, как я понимаю, вы преследовали свои цели тайно...

— Мне это надоело, вы мне мешаете! — прервал его Леонин. — Мы живем в одном теле, но все лавры достаются вам. Хочется, знаете ли, чтобы меня — меня, а не вас! — приглашали в Аничков дворец, чтобы меня — меня, а не вас! — считали своим в свете, чтобы в меня — в меня, уж простите, в меня! — влюблялись дамы. Я, как видите, продолжаю упрощать вам задачу: считайте, что я есть воплощение пошлости, которая заключена в вас, той самой пошлости, которую вы так боитесь выказать. Убейте меня, и, хотя жизнь ваша лучше от этого не станет, остаток ее — при вашем-то характере, полагаю, недолгий — вы проживете этаким благородным идальго, этаким вальтер-скоттовским рыцарем...

— Ну, а если удача улыбнется вам? — спросил Лермонтов.

— В таком случае не обессудьте: я буду жить как пошляк, то есть жить так, как живут все, и пошлости своей опасаться не стану. Не исключаю даже, что извлеку из нее немало пользы...

— Слушать вас — невеликое удовольствие...

— Но, надеюсь, вы не собираетесь уклониться от вызова?

— Наоборот, мне захотелось поскорее покончить с этим неприятным делом.

— Тогда не будем откладывать.

— Уж не собираетесь ли вы дуэлировать в этих стенах?

— Зачем же? Мы выедем в поле...

— Вы, вероятно, забыли о положении, в котором я нахожусь.

— Об этом не беспокойтесь. Сейчас увидите, как это просто — выйти отсюда. Одевайтесь и идемте. — Леонин подождал, пока Лермонтов приведет себя в порядок, и распахнул дверь в коридор: — Прошу вас.

Лермонтов взглянул на него, но ничего не сказал и лишь пожал плечами. Не таясь, они прошли мимо караульных, которые говорили о чем-то своем и даже не повернули голов в их сторону. «Надо будет записать все это, когда проснусь», — подумал Лермонтов.

На улице, освещенной слабым мерцающим светом фонарей, их ждала черная карета. Стоило войти внутрь, как сидящий на козлах возница взмахнул кнутом, и карета понеслась по ночным улицам. Замелькали дома, решетки, мосты; тускло отсвечивала вода; луна скакала по остриям темных шпилей и проваливалась в пустоты между домами, чтобы опять возникнуть в небе с неожиданной стороны.

Наконец выехали на открытое пространство.

— Узнаете дорогу? — нарушил молчание Леонин.

— Едем на Черную речку? — догадался Лермонтов.

— Именно.

Карета свернула на вязкую колею и вскоре остановилась. Справа от кареты была поляна с сереющими под луной пятнами нестаявшего снега, за поляной темнел кустарник. Леонин чиркнул спичкой, зажег стоящую в углублении дверцы свечу и достал из-под сиденья ящик с дуэльными пистолетами:

— Оба заряжены, извольте выбрать. На пятнадцати шагах вас устроит?

— Вполне. Скажите... — Лермонтов повертел пистолет в руках. — Что будет со мной, если вы меня убьете? Я умру?

«Безумно глупо спрашивать такое», — подумал он тут же.

— И да, и нет, — ответил Леонин, показывая, что заданный вопрос не так уж и глуп. — Вы, безусловно, умрете, но я останусь, и, таким образом, вы умрете не полностью. Если мне посчастливится вас убить, я вернусь на гауптвахту и сделаю все, чтобы заслужить прощение. После этого я, вероятно, женюсь на Мари и благополучно доживу до седых волос. Фрондерство мое без вашего соучастия скоро забудется, и я надеюсь еще проявить себя не только в литературе, но и на военной службе и даже, может быть, на государственном поприще...

— В лучшем случае вы станете придворным писателем вроде Соллогуба, — сказал Лермонтов.

— Не самая плохая роль. Тем более если располагать талантом, который не чета соллогубовскому... Вы, Михаил Юрьевич, надо полагать, верите