Мартынова. «Я стрелять не хочу!» — едва ли не последние слова, сказанные им перед роковой дуэлью в Пятигорске. Он никого не хотел убивать.

И потому погиб сам.

Из акта медицинского осмотра трупа Лермонтова,

произведенного лекарем Пятигорского госпиталя

И.Е. Барклаем-де-Толли:

При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны.

[Такой угол раневого канала мог возникнуть только в одном случае — если поэт стоял боком к противнику, вытянув вверх правую руку, то есть в положении, однозначно говорящем о том, что он собирался сделать или уже сделал выстрел в воздух.]

Из стихотворения Лермонтова «Сон»,

написанного незадолго до гибели:

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я:

Глубокая еще дымилась рана:

По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины:

Уступы скал теснилися крутом.

И солнце жгло их желтые вершины

И жгло меня — но спал я мертвым сном...

Из метрической книги

Пятигорской Скорбященской церкви за 1841 г..

Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев Лермонтов 27 лет убит на дуэли 15-го июля, а 17 погребен, погребение пето не было.

АГАСФЕР

1846 г. Вильгельм Кюхельбекер

Крикун, мечтатель и поэт...

Но праведник изнеможенный,

В цепях, на казни осужденный...

Александр Пушнин

Из набросков к «Евгению Онегину»

Мне, бабочке, залетевшей

В комнату человеческой жизни,

Оставить почерк моей пыли

По суровым окнам подписью узника...

Велимир Хлебников. ЗАНГЕЗИ

Сохраните эти листы, — не знаю, кого прошу, — но: сохраните эти листы... пускай полежат, — что вам от этого сделается? — а я так, так прошу, — последнее желание, — нельзя не исполнить.

Владимир Набоков.

Приглашение на казнь

11 августа 1846 года за полчаса до полуночи отлетела душа ссыльного поселенца Вильгельма Кюхельбекера. Она воспарила над несуразным донкихотовским телом, подле которого стояли жена Кюхельбекера — Дросида Ивановна с детьми Михаилом и Устиньей, ссыльные Пущин и Вольф (он же врач), жена ссыльного Наталья Дмитриевна Фонвизина и еще какие-то люди, пришедшие поглядеть на смерть. Сделав круг по комнате, освобожденная душа устремилась сквозь потолочные перекрытия вверх.

Она поднялась над Тобольском и, скользя все выше и выше на воздушных струях, оказалась на недосягаемой для смертных высоте, с которой взгляд охватывал всю ночную сторону Земли. На западе, куда стремилась ночь, еще брезжила полоска света; на востоке стояла густая тьма, запредельная чернота которой не оставляла сомнений, что такой она продержится недолго и рано или поздно лопнет, вспоротая неотвратимыми всполохами зари.

Души, только что покинувшие телесную оболочку, ведут себя по-разному. Одни суетятся в надежде на возвращение в оставленное тело, другие впадают в беспросветную тоску, третьи, наоборот, испытывают неизъяснимый восторг, но бывают и такие — их меньшинство, — которые воспринимают перемену своего положения без волнения. Они никуда не торопятся сами и не торопят события вокруг себя; медленно плывут эти души в тайной области эфира, дожидаясь, пока разверзнется перед ними коридор, ведущий в иное существование. Они слишком утомлены, чтобы испытывать эмоции, их усталость не оставляет места переживаниям.

Душа Вильгельма Кюхельбекера принадлежала именно к этой категории душ. Ничто не удерживало ее в прежней жизни, и, следовательно, у нее не было повода испытывать ностальгические чувства; с другой стороны, она не стремилась поднять завесу над своим будущим. Когда коридор, больше похожий на слабо освещенную шахту, наконец открылся, она двинулась по нему вовсе не в стремлении обрести ясность своего статуса, а лишь подчиняясь общему порядку.

Движение, а скорее падение продолжалось долго, до полной потери представления о верхе и низе. Внезапно — прежде чем душа Кюхельбекера осознала, что падение прекратилось, — перед ней открылся зал, заполненный новопреставленными душами, стоявшими в очередях, между которыми сновали демоны-уборщики со швабрами и прохаживались, сверкая начищенными бляхами, демоны-полицейские. Очереди, числом не менее двенадцати, струились во всех направлениях и даже пересекались, но это, как ни странно, не нарушало порядка в зале.

Душу Кюхельбекера тоже определили в одну из очередей, и начался ее медленный путь к столу с массивными ножками, за которым демон, мясистым лицом напоминавший коменданта Акшинской крепости майора Разгильдеева, проглядывал дела и выдавал вновь прибывшим душам направления. При виде этого демона душа Кюхельбекера живо вспомнила пятнадцатилетнюю дочь коменданта Аннушку, в которую Кюхельбекер, уже отягощенный женитьбой на Дросиде Ивановне, умудрился влюбиться со всей присущей ему страстью. Слава Богу, что Разгильдеева перевели в Кяхту, и скандал замялся...

Несмотря на газовую природу и способность принимать любую форму, большинство душ — по привычке, вероятно, — сохранили очертания своих человеческих оболочек и хотя бы намекали на одежду, в которой смерть застала их тела. Впереди души Кюхельбекера монументально высилась важная душа, в контуре плеч которой угадывались совершенно ненужные ей теперь генеральские эполеты, еще дальше колыхалась ливрея, означавшая лакейскую душу, далее шарообразный сгусток газа венчался старушечьим чепцом. Пока душа Кюхельбекера разглядывала все это, очередь за ней заняли две солдатские души и душа юной девушки, почти девочки, — у этой сохранилось миловидное лицо, и даже можно было разглядеть слезинки. Сама душа Кюхельбекера также не рассталась еще с памятью о своем теле; в принятой ею кривоватой, напоминающей богомола фигуре с известной натяжкой узнавались приметы государственного преступника, составленные после 14 декабря по просьбе полиции Фаддеем Булгариным. Сие описание сыграло решающую роль в задержании добежавшего до Варшавы и едва не удравшего за границу одного из главных мятежников.

Если не считать выкриков демонов и шелеста бумаг, в зале царила тишина — стоявшие в очередях безмолвствовали. Душе Кюхельбекера, признаться, также было не до разговоров. Как и все прочие, она вспоминала момент своего расставания с телом и в общем была довольна тем, что Кюхельбекеру удалось умереть спокойно и с достоинством.