— Да, потому что я часто мерзну.

— Мама тоже его любила. Она заваривала его даже летом. Кажется, она начала так делать после того, как мы сбежали из Кэсона.

Бабушка осторожно подула на чай, сделала глоток и посмотрела мне в глаза.

Дом родственницы тетушки Сэби находился в Тэгу в районе под названием Бисан. В окрестностях располагался лагерь для беженцев, поэтому все улицы и переулки были так запружены толпами людей — шагу невозможно было ступить, чтобы не столкнуться с кем-то лбами.

Люди с младенцами за спиной или на руках, люди с огромными узлами на головах, человек, громко зовущий кого-то по имени «Кымсук! Кымсук!», продавец сладкой тянучки, продавец рисовых шариков, человек, сидящий на углу и продающий гнилые яблоки, беременные, кричащие, беззвучно плачущие, люди с посохами, корейские солдаты, американские солдаты, люди, наполовину потерявшие разум, босиком, яростно спорящие… все они находились в толпе слишком близко друг к другу. Здесь смешивались диалекты выходцев из Сеула, провинций Чхунчхондо, Кёнсандо, Хванхэдо и прочих мест, иногда слышались отдельные реплики на китайском и английском. Казалось, всех этих людей смешали, словно зернышки в каше, и вывалили в одну большую тарелку. Эта теснота была уютной. Всех новоприбывших ничто не связывало с этим местом и друг с другом, кроме одного — желания выжить.

К тому времени, когда они добрались до нужного дома, на улице уже стемнело. Он находился довольно высоко даже по меркам этого холмистого района[30]. Деревянная табличка на воротах гласила: «Ким Мёнсук». Бабушка разинула рот от удивления, поскольку женское имя на дверных табличках в то время было большой редкостью. Прадедушка несколько раз постучал в калитку, но изнутри не донеслось ни звука. Бабушке хотелось просто лечь на землю и не вставать. От мысли о том, что они наконец добрались до пункта назначения, на нее навалилась страшная усталость.

— Сэби!

— Тетушка Сэби!

Наперебой громко закричали прабабушка с бабушкой. Но из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Начал моросить дождь.

— Тетушка Сэби!

Бабушка и ее родители обменялись взглядами, в которых читался тот самый страх, что они до сих пор упорно гнали от себя. Страх, что тетушки Сэби здесь нет, что она не пережила путь с Севера.

— Сэби, ты там? Открой дверь! Это я, Самчхон.

Голос прабабушки понемногу слабел. Струи дождя хлестали все сильнее, и трое путников, дрожа от холода, спрятались под козырьком. Прадедушка предложил подождать еще немного и, если никто не появится, пойти в лагерь для беженцев. Прабабушка молча кивнула. Стоя рядом с матерью, бабушка думала о тетушке Сэби и Хвичже. Это ее семья вытолкнула их на ту опасную дорогу. Она изо всех сил старалась не думать об этом, но в голове возник образ Веснушки, которого они бросили в Кэсоне. Перед глазами проносились страшные картины, которые они видели по пути сюда. Все это время бабушка старалась думать как можно меньше, но в тот момент, прячась под козырьком крыши от холодного ливня, она почувствовала, как все тщательно запрятанные вглубь воспоминания вырываются на свободу, словно только того и ждали. Все бессмысленные воспоминания, за которые не получишь ни зернышка риса, ни полена для печи.

Спустя некоторое время на бабушку напал кашель. Она вспомнила, как Хвичжа хвасталась, что в Тэгу тепло даже зимой. Ее и так одолевала слабость и усталость, а теперь еще и одежда вымокла насквозь, и все тело дрожало от холода. Бабушка молча смотрела на струи дождя, падающие на землю перед ней. Лицо Хвичжи в ее мыслях наложилось на лицо девочки, брошенной на дороге, и голову пронзила острая режущая боль. Сколько они простояли так? Внезапно издалека донеслись тихие женские голоса. С каждой секундой они становились все ближе. Один низкий голос был похож на голос тетушки Сэби, но бабушка не могла заставить себя повернуться.

— Ёнок!

Только услышав свое имя, она наконец подняла голову. Перед ней стояли тетушка Сэби, Хвичжа и какая-то незнакомая женщина. Хвичжа смотрела на бабушку, вытирая капли дождя со стекол очков.

— Ёнок-онни!

У бабушки подкосились колени, она упала на землю и разрыдалась, закрыв лицо руками. Она плакала не только из-за радости от встречи. Это был страх, о котором она боялась заговорить вслух, страх, который овладевал ею по нескольку раз за день, — наконец он покидал ее тело. Страх — удивительное чувство. Он ощущается сильнее всего именно в тот момент, когда исчезает. Бабушка осознала, что все это время ни секунды не верила в то, что тетушка Сэби и Хвичжа добрались до Тэгу живыми. Она шла по этой дороге, отбросив все надежды, потому что боялась не справиться с потрясением, если в конце пути эти надежды разобьются в прах. Бабушка долго рыдала, спрятав лицо в ладонях, но потом все же поднялась и крепко прижала к себе Хвичжу. Оказавшись в ее объятиях, девочка тоже ударилась в слезы. Тем временем дождь постепенно превратился в мокрый снег.

— Вы так все простудитесь. Полно, успокаивайтесь и заходите в дом, — с укором сказала незнакомая женщина и, открыв калитку, впустила всех во двор. — Поговорите обо всем завтра, а пока всем спать. Но сначала выпейте рисового отвара…

Голос женщины звучал сухо, и бабушка подумала, что та явно не рада появлению незнакомцев. На вид хозяйке дома было не меньше шестидесяти, она носила белые носки и черные туфли, а ее волосы были убраны в тугой пучок и заколоты шпилькой. Это была сестра отца тетушки Сэби, тетушка Мёнсук.

Усевшись в теплом углу комнаты, бабушка выпила предложенный тетушкой Мёнсук рисовый отвар, и ее тут же сморило. В ту ночь она впервые после побега из Кэсона крепко заснула. Провалилась в сон на том же месте, где сидела, даже не переодевшись.

На следующее утро бабушку разбудил звук, который она слышала впервые в жизни. В углу комнаты тетушка Мёнсук работала на швейной машинке, мерно нажимая ногой на педаль. Вдыхая запах ниток и масла из швейной машинки, бабушка встала и принялась неловко складывать за собой одеяло. В комнате не было никого, кроме них двоих. Женщина боковым зрением покосилась на бабушку и снова сосредоточилась на работе. Даже не подумав поинтересоваться, как спалось гостье.

— А матушка…

Тетушка Мёнсук ответила не сразу.

— Пошла получать продовольствие по пайку. Трясла тебя, но ты никак не просыпалась, — наконец тихо произнесла она, все еще не глядя в сторону бабушки.

У этой женщины не было никаких причин пускать их семью к себе в дом. Они не приходились ей ни родными, ни