еле хожу. Часто не могу встать и не могу видеть пищи. Это психическое (читай: шизофреническое) истощение, и оно прогрессирует с устрашающей быстротой. Делаю последнюю попытку: там у Вити есть какой-то курортик в глуши, может, я там еще немного сумею собраться, вывернуться, отойти от галлюцинаций, страхов, мании преследования. Я туда еду на днях, пока Виктор еще не уехал со своей экспедицией. Пощади меня, Томик, не зови меня в Кишинев. Ведь я не могу идти на эту могилу и не могу не идти. Меня панический страх захватывает, когда я вспоминаю все, я не прощаю себе ничего, ничего. Я так слаба, что у меня руки трясутся. Я, прочитав письма друзей, добрые, теплые, – плачу и часами не могу успокоиться. Ведь не понять им, нет, не понять, что и в этом бессилии своем я трачу уйму сил – каждую минуту. Я отказала Энни приехать, Хаве, Агнессе, Фире Зингер, Леле Фрейлихман, Аничке Бородиной. Но им я ничего не объяснила: только Тебе. Ты должна понять меня! Можешь! Умеешь! Если я там у Вити хоть немного поправлюсь, настолько, что жить станет возможным, то мы увидимся как можно скорее. А если нет – то, Томик, – не спрашивай и не осуждай меня.

«Белые ночи» и «Дама с собачкой» вызвали во мне один и тот же рефлекс: единственное невыдуманное на свете – это дружба и любовь, если они настоящие. Мучительно мне хотелось при «Даме с собачкой», чтоб Ты сидела рядом, как было при «Даме с камелиями», помнишь? Посмотрела в театре Ермоловой «Три товарища». Профанация. Обидно. Инсценировка плоская и постановочно и актерски также плохо.

Томик мой, напиши сейчас же. Прости, что я не около Тебя – это даже неестественно. Но я Тебе все сказала. Дело бы в деньгах – это бы меня не задержало ни минутку. Но это и без слов ясно. Мире я даже толком не объясню, почему не еду. У нее свое счастье и свое горе – не надо ей все это знать.

Мне так хочется внутреннего покоя, абсолютного, не так для себя, как для того, чтоб я еще могла быть нужна и полезна чем-то и кому-то. Но фактически я уже и не помню, что такое покой, уравновешенность и жить без того, чтобы сделать над собой усилие.

Томик, да, ради Бога, прости, что я так бессовестно и грубо – правдиво пишу. Нелегко это мне дается. Не грусти. Ведь я все же еще не совсем сдалась, раз еду к Вите в поисках спасения.

Устала, родная. Трудно с Тобой расставаться, даже в письме.

Жду письма. Целую всех. Тебя я постоянно, ежеминутно вижу, слышу, родная.

Твоя H.

Вальтер Беньямин в «Улице с односторонним движением» пишет о том, как впечатление от текста разнится в зависимости от того, читает его человек или переписывает. Первое сравнивается с полетом над дорогой, второе – с хождением по ней. Если смотреть с высоты, то дорога движется вместе с ландшафтом, а снизу дорога владеет им, а вместе с ним и человеком, который по ней шагает. «И только переписанный текст командует душою того, кто им занимается, тогда как просто читателю не суждено приобрести новые впечатления, понять, как текст прокладывает их, словно дорогу, которая продирается все глубже в дебри внутреннего мира» 8, – по странному совпадению я прочла это вскоре после того, как в последний раз сохранила файл с только что переписанными письмами Хеллы к Тамаре Петкевич. Для верности я переслала его себе на почту, чтобы не пропали даром три недели моего муравьиного труда, от которого невыносимо болит спина: дорогой сквозь дебри Хеллиных слов, которые я двумя-тремя пальцами выстукивала на клавиатуре, я нередко забывала, что сижу уже не первый час, скрючившись в одной и той же позе, обернув левую ногу вокруг правой.

Более двухсот писем составляют почти столько же страниц. Из этого могла бы получиться целая книга. Однако я не переписывала письма с их нерусским русским, со всеми ошибками и богемизмами, чтобы позже все собранное опубликовать – будь то в оригинале или в переводе. Я таким образом отдаляла прежде всего написание собственного текста, прерванного чуть ли не на середине предложения еще два года назад. Это был особой способ прокрастинации, как и все мои переводы, с помощью которых я убиваю время и избегаю ответственности за свои собственные слова. Вместе с тем мне было необходимо освежить в памяти содержание этих писем и снова их внимательно прочесть, прежде чем возобновить свое отрывистое повествование. С того момента, когда я обратилась к ним впервые, прошло много времени, и у меня осталось лишь общее впечатление нарастающего отчаяния и усиливающейся отчужденности. Было это в конце января 2016-го, недели через две после отъезда из России, того, который, казалось, навсегда. И проблема заключалась в том, что я воспринимала его именно как отъезд, а не приезд, а тем более не как возвращение. Я сидела тогда за импровизированным письменным столом посередине холодной комнаты в каменном загородном доме, окруженном пологими холмами, на вершинах которых растут одинокие фруктовые деревья. Когда сегодня на расстоянии я вспоминаю эти места, то реальный пейзаж у меня сливается с потемневшими гравюрами, выполненными сухой иглой, на которых то тут, то там мелькнет ярко-красный шиповник или замороженное яблоко. Эти пыльные картинки размером с почтовую открытку висели в тонких деревянных рамочках под стеклом на давно небеленых стенах этого дома. Сейчас эти изображения полностью заполоняют мои воспоминания и вытесняют реальный образ, о чем предупреждал Стендаль в автобиографии. Но я не сопротивляюсь, я не очень-то люблю места, там изображенные. Тем не менее они приютили меня на несколько лет, и я чувствую, что однажды, и довольно скоро, они снова станут моим убежищем. В ту бесснежную чешскую зиму холмы были вызывающе голыми, а деревья торчали на них скрюченными скелетами. «Смолкли листопада / тихие звуки, / деревья пустого сада / заламывают руки», – написал автор тех самых гравюр, поэт и переводчик. К одному из таких скелетов, заламывающих руки, я взбиралась каждое утро со своей старой, но энергичной собакой, чтобы, прежде чем затопить печь, согреться и подышать воздухом этого ссутулившегося простора. Он был безлюдным, но в то же время там всюду были следы человеческой деятельности: он был возделанным, прирученным, укрощенным и покоренным. Взгляду, привыкшему к необузданным, бескрайним ландшафтам, было трудно смириться с таким пейзажем, как