цвета с тоненькими металлическими ручками. Только эмалированную раковину в правом углу уже сменила мойка из нержавейки. Над ней висит двухэтажная сушилка, в ней – никогда не разбираемая груда вымытой посуды. Когда нужно, тонкие синие чашки с золотым узором и трехбуквенным значком Ленинградского фарфорового завода извлекаются из-под среднеазиатских пиал, серебряные ложечки откапываются из-под мелких тарелок с выбоинками по краям.

У соседней стены, той, где дверь в прихожую, втиснулась узенькая стиральная машина, на которой стопкой сложены адресные книги, давно устаревшая телефонная книга и почерневшая пластиковая коробка – необычный фильтр, откуда вода через прозрачную трубочку капает в пятилитровую голубоватую стеклянную банку с крышкой, которая стоит на чурбанчике чуть ниже. Над стиральной машиной висит телефон с длинным спиральным шнуром. Телефон звонит часто. Звонят подруги, Василий, пока был жив, звонил каждый день в одно и то же время под предлогом напомнить друг другу, что пора принимать лекарства. У Лены с детства было больное сердце. Василий в старости страдал Альцгеймером. Они обсуждали по телефону свои последние работы, новые замыслы и прибавления в Петровской флотилии, миниатюрную копию которой Василий мастерил всю жизнь. Теперь мне уже ни за что не вспомнить, стояли или нет его модели кораблей со всем такелажем и маленькими пушечками в той кухне, которую я пытаюсь реконструировать как можно более подробно. Мне кажется, что стояли. Но где? Скорее всего, под потолком, на верхних шкафах кухонного гарнитура, где в керамических вазах торчали камыши и сухой чертополох. Или же на полке на противоположной стене? Рядом с традиционными северорусскими расписными глиняными фигурками, такими же, которые охотно покупал Вальтер Беньямин во время своего визита в Москву и сожалел, что спрос на них в городах в последнее время падает?

Над телефоном вдоль стены тянется доска со множеством крючков, на которых висят всевозможные кухонные инструменты. Сверху на доске когда-то невольно начала копиться коллекция спичечных коробков с симпатичными кустарными, шероховатыми и расплывчатыми этикетками, тематически близкими изображениям на конвертах с письмами Хеллы. Эту полочку-доску с крючками смастерил Василий, так же как и все здешние разделочные доски самых разнообразный форм и размеров, которые развешены по стене между мудреными деревянными ложками и гребешками, названий и предназначений которых я не знаю и не узнаю никогда. А еще там висят расписные резные прялки. Лена их собирала, когда в 1960-х ездила в экспедиции по деревням Русского Севера. Тогда это было модно. Деревни вымирали, и молодежь, жаждущая романтических приключений, забирала то, что оставалось никому не нужное. Сейчас что-то из этого ненужного стоит немалых денег.

Прялки в этой маленькой кухне развешены и под потолком на стене слева от двери. На полке под ними – все те же северорусские игрушки и всякие безделушки вместе с записками, кому нужно позвонить, что купить. Как раз возле этой стены узким краем притиснулся прямоугольный обеденный стол. На столе, покрытом клеенкой, стоит металлическая солонка в форме декорированной шкатулочки на тонких ножках, а в ней – миниатюрная ложечка из слоновой кости. Две табуретки задвинуты под стол, чтобы, перемещаясь по кухне, о них не запнуться, достаточно того, что можно наткнуться на стол и удариться боком о стиральную машину. Для третьего человека нужно принести массивный стул из соседней комнаты, так что гость сидит за столом уже почти в дверях. Я всегда сидела напротив двери, на табуретке, в проеме между столом и холодильником, который грел мне левую половину спины.

На холодильнике – небольшое переносное радио, настроенное на волну радио «Свобода», а рядом с определенного момента здесь появилась квадратная дощечка, сантиметров десять на десять, с круглым углублением, где лежат камешки, отшлифованные стеклышки и ракушки. «Мой Крым» – так называла это Лена, которая всегда сердилась на Хрущева за то, что в начале 1954 года он подарил Украине Крымский полуостров. Было время, когда Лена, как и многие советские граждане, ездила на этот единственный настоящий юг и теперь мечтательно мне рассказывала о пешеходных, на целый день походах вдоль высокого скалистого берега с мольбертом за спиной, о купании в далеких бухтах с нерусскими названиями, куда можно было только доплыть, и при этом показывала свои ранние яркие цветные акварели – пейзажи этого сказочного края.

В первые дни после аннексии Крыма я думала, что мы с Леной уже никогда не сможем разговаривать. Я не понимала, как она, никогда не имевшая ни малейших иллюзий по поводу и советской, и нынешней власти, может одобрять такой произвол и даже быть этому рада. Во время нашего страстного спора на кухне, где только чудом не летели в воздух ножи и прочая утварь, никакие мои аргументы не имели шансов на победу. Именно на это режим и рассчитывал, когда захватил полуостров, и ставил не на разум, а на эмоции, пробуждал в людях иррациональные чувства, обещая вернуть к жизни давно похороненные воспоминания. Такие были почти у каждого, если не свои личные, то опосредованные. Да я и сама «знала» Крым гораздо раньше, чем ступила на эту землю в 2012 году. И была немного разочарована его реальностью. Крым ничем существенно не отличался от остальной когда-то шестой части света, ведь здесь на протяжении десятилетий сознательно, а порой и силой стирались любые внешние различия – не должно быть разницы, стоишь ли ты на площади в Севастополе или в Челябинске. Двадцать лет свободы оказалось недостаточно, чтобы различия появились: рынок задавил, и поэтому на южных базарах в этой уже другой, независимой стране продавались такие же среднеазиатские фрукты, как и в Москве, а поесть можно было только в ресторанах с кавказской кухней. И лишь цифры на световых табло обменных пунктов, которые были понатыканы на улице через каждые двести метров, отличались: курс евро и доллара измерялся в гривнах.

Однако меня унесло неимоверно далеко от Лениной кухни. А речь все еще о ней. Квадратная дощечка с кучкой камешков появилась там в знак примирения. Она демонстративно лежала посередине обеденного стола. Тем самым Лена пыталась мне сказать, что это единственный Крым, который на самом деле человек мог присвоить. Небольшое углубление, наполненное чувствами и личными воспоминаниями. И я получила от нее такую же. Дощечку когда-то давно смастерил Василий, к тому времени его уже несколько лет как не было на свете. В дощечке у меня сложены камни из Крыма, Котора, Вентспилса и Соловков, ракушки и стеклышки, даже один кремень, который много лет назад мне подарил мой будущий муж перед моей самой первой поездкой в Россию.

Вытянутая, как макаронина, кухня –