его в какой-то более старой антологии, судя по упоминанию этого стихотворения в другом письме:

Как я любила стихи Мандельштама «Мы с тобой на кухне посидим». Спасибо Тебе за этот праздник, милый Ты мой Томик. Там еще много вечного и много хороших переводов. Особенно Пауль Целан. А Марину и Пастернака перевели? Возможно это? Едва ли.

Хелла всю жизнь жила «между» многими языками: она их преподавала, занималась переводами сама, редактировала и рецензировала переводы других, и я до конца не представляю, сколько же всего языков она знала. Какой был ее родной? На каком она говорила с детства? Какие выучила позже? Какими овладела по учебникам и за чтением книг? Какие усвоила на лету? На каком языке думала? На каком писала стихи? А на каком – прозу? На каком языке ей снились сны?

«Вы немка?» – спросила ее в лагере новая заключенная, уловив акцент в двух коротких фразах, сказанных Хеллой. «Не очень, – ответила Хелла, – но язык знаю». Немецкий должен бы быть родным, поскольку ее мать Марта Гласс, урожденная Вейс, была родом из Вены. Дома они говорили по-немецки. Это подтверждают и данные переписного листа, который в 1911 году отец Хеллы Густав Гласс заполнил на всю семью из восьми человек, включив туда себя, жену, двоих дочерей, своих отца и брата, а также двух служанок. У троих последних из перечисленных – Альфреда Гласса, Марии Кроутиловой и Франтишки Шимчиковой – в графе Umgangssprache, то есть «разговорный язык», было указано böhmisch – чешский. Может, чешскому языку Хелла училась у них? Или у детей во дворе? А потом – в школе? Или уже в коммерческом училище, где она посещала занятия, так же как и ее сестра, когда в 1921 году проходила следующая, уже первая чехословацкая перепись населения? В листах той переписи, отпечатанных и заполненных по-чешски, графа, касающаяся языка, отсутствует. Не указаны там и служанки, вместо них – только кухарка, вдова Элоиза Кучерова. Нет также брата отца. И деда Хеллы Симона Гласса. Того самого, со смертью которого ушли из семьи и все еврейские обычаи? Может, также и язык – иврит.

На каком языке Хелла разговаривала со своим мужем-поляком Абрамом Фришером, с которым она предположительно познакомилась в Вене, который, кажется, учился в Брно, с которым они короткое время жили в Кракове? Говорили они на польском? Чешском? Немецком? Согласно Хеллиным мемуарам, Абрам также говорил на английском и французском, а в тюрьме, чтобы как-то развлечь сокамерников, он открыл англо-франко-немецкие языковые курсы. Это стало известно со слов их «слушателя», которого Хелла встретила в начале своего срока в лагере на Севере. Возможно, Хелла тоже знала эти языки и даже наверняка: на французском она общалась с испанским летчиком, который в лагерной больнице умирал от истощения, русского он не знал.

Про множество языков говорит также заключенный, художник Борис Старчиков, вспоминая о знакомстве с Хеллой в бараке у Александра Осиповича Гавронского, которого он называет Старик: «Знала четыре языка как свой и еще пару приблизительно, среди них арабский и древнееврейский. Мы много разговаривали. Старик жил ее приходами, длинными беседами, в которых мешались немецкий, французский и отдельные фразы из других языков. Русский у нее был очаровательно неправильным и выразительным».

Первые русские слова Хелла начала учить после приезда в Москву. Там она преподавала немецкий в школе для детей политэмигрантов из Австрии. Тридцать-сорок лет спустя давала частные уроки немецкого своим русским друзьям, которые намеревались раз и навсегда покинуть Советский Союз. До ареста в Москве у нее были друзья только немецкие, точнее – немецкоязычные, если верить ее словам из протокола допроса о том, что ни в каких дискуссиях, особенно троцкистских, она не участвовала, так как в то время еще не говорила по-русски. И на каком бы ломаном русском и с каким бы акцентом она ни произносила эти слова 27 декабря 1937 года, ей пришлось подтвердить, что язык она понимает: «Протокол записан с моих слов правильно на понятном мне русском языке и мною прочитан».

Кажется, акцент у Хеллы так и остался. Это отмечают все, кто вспоминает о ней: Тамара, Хава, Наташа, Кира…

Нещадно коверкая русские слова своим сильным акцентом…

По-русски она говорила с сильным акцентом.

…необычное лицо, большие печальные глаза, говорит с сильным акцентом и сама смеется, когда путает слова.

Она говорила с каким-то очень симпатичным акцентом…

Я угадываю акцент и в ее письменной речи, прежде всего – в письмах, которые никем не редактированы, в забытых буквах чужого алфавита, богемизмах, германизмах, причудливых неологизмах и своеобразном порядке слов. Я слышу его и узнаю в нем свой собственный, от которого никогда не избавлюсь, хотя в письменной речи могу довольно хорошо мимикрировать.

За десять лет пребывания в лагере Хелла так выучила русский, что написала на нем свои мемуары. Когда в декабре 1987 года историк литературы Мариэтта Чудакова рекомендовала их к изданию, то в своем отзыве назвала язык Хеллы легким: «У нее точное и острое видение, ясная память, легкий язык и то благородство чувств, которое ощущаешь между строк, представляя себе человека, прошедшего через все это и оставшегося духовно настолько несломленным, чтобы передать пережитое другим, всем, кто пожелает вслушаться и понять». В «других» Хелла, по всей вероятности, видела прежде всего своих русскоязычных друзей, по их побуждению и для них она писала на этом так и оставшемся для нее чужим языке. О более широком круге читателей своего «лагерного» текста в начале 1960-х Хелла могла лишь мечтать.

Хелла никогда полностью не доверяла своему русскому языку и каждый раз полагалась на помощь редактора, шла ли речь о прозе или переводах, которыми она начала подрабатывать, вернувшись в Москву. Она неоднократно, с разной степенью скептицизма комментировала свое отношение к русскому языку, точнее, свои отношения с ним в своих письмах Тамаре Петкевич, написанных по-русски:

Обстановка больничная такая, что трудно найти тихий, достаточно уединенный уголок, чтоб написать так, как это могло бы не в этом месте. К тому же я не очень-то умею по-русски выразить свои мысли. Но к этому ты давно привыкла.

1 февраля 1960

Мне очень не дается русский язык. При других обстоятельствах (во многом) – там, я бы многое написала, в малой форме, пусть не для печати, но определенно написала бы.

21 апреля 1973

Все хуже мне дается русский язык. Читаю же и думаю не