коэффициента бесполезного существования. У Тебя хоть какая-то работа есть и домашние дела, у меня ровно ничего. Я даже намереваюсь делать перевод, какой-либо, просто так, ни для кого, лишь бы не совсем скиснуть и отучиться – ведь 20 лет я переводила».

Только однажды я взялась переводить просто так, ни для кого, чтобы не пропасть, чтобы стало легче. Было это вскоре после того, как я впервые осилила Хеллину переписку, в мертвое время после невозврата, пребывая в печальном краю, что навсегда слился для меня с гравюрами сухой иглой, на которых он изображен. На чердаке, натопленном и усыпанном крошевом березовых сережек, за рассохшимся столом, на который вечно капало из щелей мансардного окна, я на небольшом ноутбуке переводила четырнадцать рассказов Алексея Цветкова. В одном из них тоже была береза, ею пользовались контрабандисты для ночного перехода через реку. Береза была мертвая. Внутри ее ствола был спрятан какой-то механизм, и береза служила тайным разводным мостиком. Я тоже словно бы осторожно переходила по этому мостику из реального в мир чистой фантазии, прочь от прошлого, давно поглотившего мое настоящее, к буйным футуристическим видениям. Книга, населенная партизанами, покорно изображающими Дедов Морозов, утопленниками, собирающимися завоевать мир, куклами, прячущими бомбы в своих розовых тельцах из пластмассы, а еще котятами, верблюдами, молчащими рыбами, речными руками, собранными на заводе ягнятами, волками и собаками либо червяками в комочках слипшихся мюслей и еще неизвестно чем, оказалась идеальной, чтобы сместить фокус, отвлечься. Тем более что перевод избавляет от ответственности за то, что сказано, важно только – как.

«Даются нотные линии, есть базовые ноты и задан ритм, а <…> вам так или иначе предстоит все это заполнить», – сказала в одном интервью женщина, словно «обреченная» заниматься переводами, та, которая нечаянно привела меня к Хелле, – Милуша Задражилова. В период так называемой нормализации, последовавшей после подавления Пражской весны, сама она «высказываться» не могла, разве что не от своего имени. И ей ничего не оставалось, как прибегать к «чужим словам», впрочем, и под ними приходилось подписываться заимствованными именами. Ее суждение о переводческой работе вызывает у меня ощущение какой-то смиренной покорности, несмотря на то что в том же интервью чуть раньше она сказала, что горячо ухватилась за эту возможность.

Я и сама всякий раз, садясь за перевод, чувствую некое смирение перед этими «нотными линиями» либо, того хуже, ощущаю смирительную рубашку из чужих формулировок и мыслей. И мне никак от нее не освободиться. Я тоже давно живу между двумя языками и уже не могу с уверенностью утверждать, на каком из них мне снятся сны. Даже когда я пишу на родном, то будто бы беспрестанно перевожу: перебираю слова и их возможные значения. Перевод перестал быть дорогой к пониманию, тем более – времяпрепровождением, он стал способом существования, с которым приходится мириться.

В своих мемуарах Хелла пишет о курьезном переводческом подвиге. Предпринял его один из заключенных того же лагеря, где пребывала Хелла, инженер-железнодорожник, талантливый музыкант, «ходячая энциклопедия». Он случайно получил доступ к книгам, оставшимся от ссыльных еще с царских времен, и зачем-то перевел с французского на русский, а потом обратно на французский первую главу романа Мопассана «Жизнь». Из постскриптума в последнем (из тех, что у меня есть) письме Хеллы Тамаре мне стало известно и имя этого чудака – Иван Георгиевич, в мемуарах он выступает как инженер Бельский. Иван Георгиевич Белов. Хеллин поклонник. На протяжении многих лет она вспоминала о нем не раз:

Ведь я бы тоже Ивана Георгиевича никогда не бросила, никогда…

5 января 1960

А я сидела и во мне все рвалось куда-то – скорее всего, на княж-погостское кладбище к Ивану Георгиевичу, человеку, который так любил меня, меня, который знал, что я без памяти люблю не его, а другого, того, который даже стыдился и осквернить мою сказочную любовь. И люблю его по сей день, и нет мне покоя, нет выхода, пока не покончу со всем, всем на свете.

20 марта 1960

Ив. Г. любил меня так чисто и преданно, как никто, и он знал, что не он занимает первое место в моем сердце. Знал, грустил и страдал, тем более что он бесконечно любил и А. О. и очень уважал Ольгу. Никогда бы я его не бросила, никогда. Но вся ситуация была такой сложной, что оказалось «счастьем», что не предстояло решение. А затем И. Г. ушел навсегда. И тогда я знала, что решение никогда не настанет.

16 мая 1960

Ох, дорогая моя, как все горько! 19-го исполнится 8 лет со дня гибели Иванушки Георгиевича. Единственный человек, которого я могу вспоминать без обиды для себя и его самого. Это дорого. И так больно! Был бы он жив, мы жили бы в Л-граде…

11 июня 1961

Всего страшнее для меня была и осталась смерть Агнессы Т. Она была без всякой фальши и «инкрустации» (ее слово) во всем. Она всегда со мной и очень далекое тоже. И светлая память о Иване Георгиевиче. Никогда бы я не оставила его.

13 октября 1971

Есть только одно спасение, нет, не спасение, а Modus Vivendi: быть нужным. Тогда хоть в какой-то степени можно ужиться со своим ненастоящим эго. Был бы Иван Георгиевич, совсем старый, совсем немощный, я бы выстояла в своих невидимых ему муках, не задевая его мук.

10 ноября 1971

Томика, да, да, помню давнее… те ночи Твои в поезде, встреча на вокзале, домик сырой, в котором Ты поселилась, чтоб стало легче, зарубцевалось бы… Томинка, ночами я думаю «туда», как фильм все проплывает в темноте перед глазами – это горько, но и не только горько, только не знаю, как слово отыскать, точное, емкое… Поет Иван Георгиевич «Caro mio ben» – Тома плачет. Читает Тома – Иван Г. плачет. А я не плачу. Это только эпизод, эпизод всей нашей драмы, нас немного осталось. Но мы встретимся здесь…

10 июля 1981

P. S.

Ивана Георгиевича помню. Доброго дурака. Перевел же «Жизнь» Мопассана на русский и «обратно» на французский – получилось. Ну? Да, было много славных друзей у нас. И всегда будут. Значит: заслужили.

Извини, почерк инсультовый.

Твоя Hellka

15 апреля 1984

Не беру на себя смелость распутывать эту сложную любовную историю, многоугольник, участниками которого были и заключенные, и те, кто остался ждать их возвращения