полтора на пять метров. Потолок такой высокий, что можно было надстроить еще один этаж. Дверь на узкой стене выходит в просторный коридор, который сам мог бы стать комнатой и тоже двухэтажной. Далеко напротив двери – высокое окно аркой. Света от него немного, даже в белые ночи. Оно всегда грязное, запотевшее либо замерзшее, поэтому в кухне почти всегда горит свет. То ли светильник свисает с потолка на длинном шнуре, то ли голая лампочка – не могу вспомнить. Окно выходит на тихую широкую улицу. Из него видно противоположный дом. А если правой рукой ухватиться за подоконник и лечь на него затылком, то можно увидеть и тонкую полоску неба с проводами: летом оно ярко-синее, остальное время года – желто-серое. Между двойными оконными рамами – в прохладном месте – лежат продукты: половинка лимона, кусок твердого сыра, сметана, начатая банка лососевых консервов, пучки укропа, петрушки и кинзы в банке с водой. Окно никогда не открывается, а на зиму заклеивается полосками толстой бумаги, зато форточка, для которой нет слова в чешском языке, и я каждый раз поеживаюсь, когда нужно использовать это пространное «вентиляционное окошко», так вот, она – всегда настежь. На кухне курят, и здесь жарко: одна конфорка на газовой плите почему-то всегда горит, даже когда на ней ничего не варится.

Слева от окна, боком к нему, стоит мягкий стул. Я сидела на нем каждый раз, когда приходила в гости, привалившись правой стороной к длинному столу, стоящему вдоль стены, на нем также расположилась двухэтажная, может, даже стеклянная полка с фарфоровой посудой и всевозможными памятными вещицами. Из них я припоминаю только пресс-папье, причем не саму форму (кажется, это был зубр), а факт, что когда-то оно принадлежало Василию Розанову, и еще керамическую подставку, увешанную множеством золотых и серебряных колечек, украшенных мелкими камешками, – муж Лоры, которого, пока она была жива, я никогда не видела и в существовании которого тогда сильно сомневалась, был ювелиром. А еще, прислонившись к сахарнице, там стоит рисунок размером с открытку – фотореалистический портрет Лориного кота Рыжика работы известного русского концептуалиста Эрика Булатова. Булатовских картинок с ее кошками и пожеланиями ко дню рождения, Новому году за годы их дружбы у Лоры собрался целый туго набитый пакет. Она могла бы это выгодно продать и купить себе хотя бы холодильник, однако сентиментальная ценность этого во много раз превышала рыночную. Кроме того, к деньгам Лора всегда была совершенно равнодушна, а те, что как прибавку к мизерной пенсии ей посылали заботливые московские приятели – профессор, преподававшая в университете, и ее муж, поэт, – она предпочитала отдавать на благотворительность в церковь, прихожанкой которой являлась. Лора была глубоко верующим человеком. В церковь она пришла давно, когда это считалось своего рода диссидентством. Она с симпатией относилась к Русской православной церкви за границей, сотрудничала с ней, переводила христианскую литературу с французского.

Рукописи ее переводов лежат среди прочего и в столе на кухне. Стол этот не обеденный, а письменный. Вместо ножек у него две резные тумбочки, набитые бумагой. Поэтому за столом я сижу боком, и локоть правой руки у меня лежит на столешнице из темного массивного дерева, которую частично прикрывает полотняная скатерть, вернее, салфетка. У стола стоит табуретка, а справа – шаткая полка с кастрюлями и сковородками. С другой стороны к ней примыкает вечно включенная газовая плита. На ней возвышается высокий алюминиевый кофейник с элегантным носиком. В нем варится кофе с необычным вкусом, хотя это может быть всего лишь самый дешевый «Жокей». Его темно обжаренные зерна Лора старательно мелет в бледно-зеленой ручной мельнице, которую я купила ей, в сущности, для интерьера в одной из комиссионок на пражских Виноградах. После того как кофе в этом изящном сосуде три раза закипит, через специальное плоское ситечко, которое ловит крупную кофейную гущу, Лора разливает напиток по трем чашкам с непарными блюдцами. На дно своей чашки она непременно кладет колечко лимона, а иногда и ложечку меда.

Рядом с плитой у стены торчит эмалированная раковина, над ней висит косметическое зеркало. Не могу избавиться от ощущения, что из крана течет лишь холодная вода. Или отсутствует труба слива, и вода из-под раковины течет в пластиковое ведро, которое время от времени нужно выливать в туалет? Не знаю. Что-то с той раковиной было не в порядке. Что именно – уже не помню. Я не была в той квартире больше десяти лет. Лора умерла зимой 2011 года. Снег на улицах тогда никто не чистил. С крыш домов свисали многометровые мощные сосульки, а водостоки извергали ледяные колонны, которые на тротуарах превращались в замерзшие озера. К Лоре в квартиру мы добрались небольшой похоронной процессией по узкой, скользкой дорожке, протоптанной в сугробах, высотой нам как минимум по плечи, а местами из-за сугробов и вовсе было ничего не видно. Город в этой снеговой перине лежал зловеще тихим. После того траурного визита примерно таким я представляю себе Ленинград в блокаду, когда читаю о тех событиях, последнее время – почему-то все чаще. Мы сидели на кухне, без Лоры такой безнадежно пустой, хотя людей туда набилось больше, чем, как мне казалось, могло бы там поместиться. Среди них был и Лорин муж – элегантный мужчина, явно моложе ее, он даже салат из морских водорослей резал с ювелирной точностью. Были еще какой-то старый монархист-черносотенец и петербургская дама, настроенная в том же духе, которая после пары рюмок (не чокаясь!) принялась сыпать в мой адрес упреки за предательство Колчака, кражу царских драгоценностей, приход к власти большевиков и, как результат, за нынешний режим.

И при жизни Лоры ее вытянутая кухня была местом бурных споров, разделяющих людей таким же образом, как позднее – Крым, о котором нам с ней спорить уже (к счастью?) не пришлось. Точно так же я была бессильна перед ее порой проскальзывающим антисемитизмом: будничным, таким вроде бы банальным и безобидным, направленным не против кого-то конкретно, но всегда с неизбежно следующим выводом, что во всем виноваты евреи – абстрактные, но евреи и еще масоны. В этом она была заодно со своими модернистскими кумирами. И каждый раз в этом безвыходном споре у меня возникало желание уйти и навсегда захлопнуть за собой дверь – тяжелую, железную, которая вела в холодный подъезд и закрывалась на несколько оборотов.

Дверь в кухне подпирает стул, который через узкий проход стоит напротив раковины. На нем громоздятся недочитанные книги: религиозные брошюрки, а также русские детективы. Лора