и со всем остальным в этом старом новом доме. И мне уже в который раз вспомнились слова Хеллы: «А как же мы жить будем там, потом, на воле? С людьми? Поймем ли мы их, а они нас? <…> Трудно себе представить, но, наверное, там будет пусто. Пусто. Конечно, по-иному, но пусто». Там было пусто. Там было безлюдно. И убежищем там, кроме края Богуслава Рейнека, мне стали письма Хеллы к Тамаре Петкевич.

Адресат была тогда еще жива, поэтому я заглядывала в письма с некоторым смущением, словно бы тайком лезла в чужую личную жизнь без всякого на то права, хотя мне было позволено, и даже от имени самого автора, которая после себя не оставила никаких официальных наследников, и все ее достояние рассеялось неизвестно где.

«Хелла письма не хранила», – сухо ответила мне Кира Теверовская, когда я пыталась разыскать вторую часть этой годами продолжавшейся переписки, часть, адресованную Хелле. Ничего не оставалось, как удовлетвориться одной стороной диалога. Но прежде всего письма нужно было упорядочить. Я рассортировала их по датам, с неизменной аккуратностью проставленным в правом верхнем углу, совершенно не русский формат, но и в чешской переписке такой больше не используется: день – арабскими, месяц – римскими, а год обозначен только последними двумя цифрами из четырехзначного числа. Эта скрупулезность, облегчающая мне работу, была также отмечена легким упреком в начале письма от 16 октября 1983 года: «Datum писать я тебя не научила, штамп нельзя было разобрать. Ладно». Несмотря на это, у меня скопилось некоторое количество разрозненных листов. Я скомпоновала их по типу бумаги, цвету чернил, наклону почерка и, конечно, по содержанию. И все равно осталось несколько осиротелых страниц, где нет либо начала, либо конца. По шкале времени все эти фрагменты мне удалось распределить весьма приблизительно: ориентируясь на рекомендованные публикации в литературных журналах, которые печатались с продолжением из номера в номер, на просмотренные фильмы или выставки, в соответствии с отъездом друзей в эмиграцию и по тем, кто умер. Еще три-четыре дня у меня ушло на чтение писем в обновленном порядке, со многими зияющими пробелами, спотыкаясь поначалу о Хеллин почерк, беззаботно сочетающий в одном предложении, в одном слове два разных алфавита. Постепенно я привыкла и даже обнаружила некую закономерность, которая помогала мне угадывать другие неразборчивые и наполовину выдуманные слова. Такое затрудненное чтение никоим образом не позволяло повиноваться свободному движению своего «Я» в пространстве грез, как выразился бы Беньямин. Более того, время от времени я со своего читательского птичьего обзора нарочно спускалась на землю, чтобы в тетрадь в мягком переплете с косарем Малевича на обложке «переписывать» слова, предложения и абзацы, которые мне на тот момент казались существенными. Но все это, написанное моим собственным размашистым почерком, где буквы в сильном наклоне спазматически жались друг к другу, разобрать, пожалуй, было еще труднее, чем у Хеллы. Долгое время потом эти выписки служили мне знаками и указателями, облегчая ориентацию в обширной переписке, перечитывать которую целиком было некогда. В то же время они затмили, не сказать – вытеснили то, что я «не переписала», а непереписанного после первого прочтения оставалась бóльшая часть.

Я поступаю так почти с каждым прочитанным текстом, к которому в будущем собираюсь вернуться. Переписываю из него короткие отрывки и более длинные фрагменты. Словно бы для чтения глаз мне недостаточно, слова должны пройти через мои руки, и только тогда они запечатлеются в моей памяти. И когда я делаю эти отрывочные выписки, снабжая их ссылками на номера страниц, а иногда и ключевыми словами, мне кажется, что в правой руке, где на указательном пальце уже образовалась мозоль, я сжимаю не обычную гелевую ручку, а резец с изогнутой деревянной рукояткой и металлическим острием. У меня целые тетради заполнены самыми разнообразными выписками, и тетрадей этих – коробки. Невзирая на легкость цифрового века, я постоянно таскаю их с собой – из страны в страну, из дома в дом.

Дородного вида мужчина лет пятидесяти, который, к моему удивлению, как-то летним утром вызвался мне помочь с чемоданом на платформе Белорусского вокзала возле поезда Москва – Прага, тут же пожалел о своем джентльменстве. Небольшой матерчатый чемодан он оторвал от земли лишь со второй попытки. Объем этого ручного багажа, на его взгляд, никоим образом не соответствовал его реальному весу. Который, в свою очередь, опять же по мнению того мужчины, никак не соотносился со мной – хрупкой и беззащитной девушкой. Мужчина собирался играючи, одной рукой перемахнуть чемодан через крутые ступеньки в тамбур вагона. «Господи, что вы там везете?» – спросил он, задыхаясь, когда обеими руками втащил чемодан внутрь. Я только виновато улыбнулась и сама поволокла свой чемодан с тетрадями и помеченными книгами по узенькому коридору вагона. Следом за мной вздымалась двадцатиметровая ковровая дорожка с персидским узором, и проводница в светло-серой униформе мне грозно выговаривала. Я успела вступить в конфликт еще до того, как в тесном купе на троих зашел разговор о недавно присоединенном, присвоенном Крыме.

Переводами я занимаюсь по той же причине, по которой в тетради с хаотичными рабочими пометками и нерегулярными дневниковыми записями переписываю слова, предложения и абзацы из прочитанных книг, чтобы выбранный текст прочесть как можно более внимательно. Разве перевод не является своего рода переписыванием? Только возведенным в степень? И не важно, что это «переписывание» происходит на другом языке, что это перенос текста в другой код? Тем более чтение замедляется, оно предельно сосредоточенное, а переводчик, этот особого рода «переписчик», как будто уже не шагает по дороге, выпрямившись во весь рост, а ползет по ней, медленно продираясь сквозь дебри слов и их значений, осторожно прокладывая путь, который остальным сверху будет хорошо виден.

Кажется, перевод – самое внимательное чтение. И дело не в том, что по ходу перевода я не раз обнаруживала в оригинале незначительные расхождения в именах либо описаниях персонажей, последовательности событий, местах действия, что ускользнуло от автора, редактора и корректора, а в том, что под словом «перевод» понимает Михаил Гаспаров в своих «Записках и выписках»: «Для понимания предмета нужно его переводить на какой-то другой язык». И когда я перевожу это предложение на чешский, то намеренно выбираю книжное слово převádět, переводить, то есть перевод как совместный путь за руку через дорогу или через препятствие (как о переводах писала из Медона Марина Цветаева Анне Тесковой в Чехословакию 22 января 1929 года), и мне такая связь нравится гораздо больше, чем связь с перекладыванием кирпичей из одной кучи в