страдает бессонницей, поэтому по ночам читает эту макулатуру и разгадывает стопки кроссвордов. Слева от стула к стене приставлена односпальная кровать. Лора коротает на ней свои бессонные ночи, когда приезжают гости. Она сидит, болтая ногами в шерстяных носках, пока пьет с гостями свой утренний, дневной, вечерний кофе, курит золотую «Яву» и стряхивает пепел в чашечку, держа ее в ладони. Спиной она прислоняется к стене, выкрашенной серо-зеленой масляной краской, точно такая же – она легко моется – беспощадно покрывает коридоры всех учреждений, школ и больниц. На стене над кроватью пальцем и невесть чем едва заметно нарисован русский православный крест с тремя перекладинами, нижняя из которых короче и с наклоном. Я всегда представляла, что Лора сама в отчаянии или трансе, когда ей не спалось уже несколько дней, нарисовала этот крест указательным пальцем, обмакнув его в кофе.

Рядом с кроватью, напротив моего стула, стоит низкое кресло. Я могла бы вытянуть туда ноги, если бы не стеснялась и если бы на кресле не лежал свернувшись клубочком кот – упитанный рыжий Рыжик или испуганная черно-белая Малышка. Вплотную к окну стоит узкий деревянный шкаф с узорами из растений. В старых жестяных банках там хранятся скромные запасы сахара, кофе, гречки, овсяных хлопьев, стопкой сложены чистые кухонные полотенца, а над всем этим – давно неиспользованный парадный сервиз. На боковой стенке шкафа приклеен календарь какого-то давно минувшего года. Никакого иного «убранства» в кухне почти нет, ее высокие стены практически голые. Лишь над столом висит небольшой пейзаж – деревянный мостик через ручей, который нарисовал какой-то Лорин родственник из Пскова. Рисунок поразительно напоминает картину Левитана – плотина из бревен над темной речкой, – которая в миллионах репродукций украшает стены разных учреждений, школ, больниц. Удивительно, как общественное пространство незаметно проникло в эту домашнюю норку. И угрожает ей так же, как в стихотворении Мандельштама, которое и заставило меня вспомнить эти две столь разные с виду кухни.

А какой была кухня, куда поэт звал свою жену, своего читателя, меня? Которая из этих двух была на нее больше похожа?

В 1926 году Осип Мандельштам издал тонкую книжечку под названием «Кухня». Это были стихи для детей, писать для «взрослых» поэт тогда временно перестал, писал прозу, жил переводами. Все свои детские стихи он будто бы написал за один год. А потом это закончилось, и уже навсегда, автор просто больше этим не занимался, может, потому, что за это мало платили, во всяком случае так вспоминает его жена. А еще я прочла у нее, что кухня была излюбленным местом Мандельштама, хотя своей собственной у него никогда не было.

На яркой цветной обложке этой детской книжки плакатно-упрощенно изображена кафельная печь и на ней кастрюли, чайник, самовар, над ними поднимаются клубы пара. Вся эта утварь громоздится также на страницах книги в качестве иллюстраций и в самих стихах: кастрюли, котлы, чайники и кофейники, мельницы, терки, шумовки, глубокие сковородки и мелкие, ножи хлебные и столовые, гибкие, стальные, с зубчиками и изогнутые… Очеловеченная утварь – на нее ссылался Мандельштам в своей статье о «О природе слова», когда писал о «домашнем эллинизме» как адекватном духе русского языка. «Эллинизм – это сознательное окружение человека утварью вместо безразличных предметов, превращение этих предметов в утварь, очеловечение окружающего мира, согревание его тончайшим телеологическим теплом. Эллинизм – это всякая печка, около которой сидит человек и ценит ее тепло как родственное его внутреннему теплу. Наконец, эллинизм – это могильная ладья египетских покойников, в которую кладется все нужное для продолжения земного странствия человека, вплоть до ароматического кувшина, зеркальца и гребня».

Обе представленные здесь кухни были полны подобной «утвари», и поэтому в мои описания постоянно проникали эти две женщины, которые миру окружавших их вещей, вне всяких сомнений, придавали человеческий облик. И тепло, на этих кухнях исходившее от вечно включенной конфорки или духовки, было на самом деле сродни внутреннему теплу их хозяек, только печку к тому времени заменила газовая плита. Это были кухни-ладьи в миниатюре. Оснащенные всем необходимым. Они защищали от внешнего мира, и плыть в них можно было вечно. Как раз такой была кухня в мандельштамовском «взрослом» стихотворении без оглядки на то, что именно там стояло, что висело на стенах, на чем готовили. Кухня-ладья. Убежище.

Ни в одной чешской квартире, где я жила, никогда не было настоящей кухни, а только кухонный гарнитур, втиснутый в какую-то нишу, чулан, кладовку или вовсе сосланный в прихожую. Три-четыре шкафчика внизу, три-четыре сверху. В нижних – встроенная раковина и электрическая плита с двумя конфорками, иногда небольшой холодильник. Я что-то резала, склонившись там над столешницей, под ногами у меня вертелась собака, ожидая в нетерпении, пока что-то упадет на пол. Никто больше здесь не поместился бы. Это было место не для разговоров, только окриков, вроде «Фу!», «Нет!», «Нельзя!» «Вон!». Примерно так же в детстве меня гоняла из кухни бабушка, чтобы я ей не мешала, ничего не разбила, ничего невзначай не съела перед обедом. За стеной из оранжевых шкафов, какие тогда были во многих домах, стоял обеденный стол, застеленный выглаженной скатертью. Сидели за столом чинно на деревянной бело-голубой мягкой скамье, ели молча из фарфоровой посуды с традиционным луковичным узором.

Мне никогда не удастся вместить русскую кухню в чешскую, в слово kuchyně.

Это стихотворение Мандельштама Хелла упоминает в своем письме от 27 июня 1981 года и потом еще в одном фрагменте, который я не могу датировать точно, но, судя по его содержанию, это написано примерно в те же дни. По иронии судьбы в обоих случаях речь идет о его переводе – переводе на немецкий язык. За три недели до этого Хелла отпраздновала свое 75-летие, и среди подарков, дарить которые, как следует из одного из ее предыдущих писем, она строго запретила, были книги.

Подарки все еще размещаю, у меня ведь тесно кругом. На кухне на холодильнике выставка кастрюлей, висит ковшик, в комнате стоит новая настольная лампа, на виду пластинка Yehudi Menuhin – Димочки, лежат купой книги. Стихи Розиного мужа (Татаречка) еще не просмотрела, Цветаеву тоже, а переводы Мандельштама – да, лучшие перевел Paul Celan. Очень хорошо переведено «Мы с Тобой на кухне посидим…». Любимое для меня… (переводчик Rainer Kirsch).

Перевод мне удастся найти в отдельном зеркальном издании сборника стихов Мандельштама «Tristia», вышедшем в Берлине в 1985 году вскоре после смерти Хеллы. Я могу оценить только размеренный ритм перевода, но судить целиком не берусь. Хелла прочла