на свободе. Я могу говорить о ней только намеками, обрывками чужих слов. Да и могу ли? Мне еще предстоит ответить на этот вопрос, но я все откладываю и подозреваю, что ответ перечеркнет многое из сказанного ранее, однако сейчас меня интересует другое: являются ли слова, перенесенные сюда, по-прежнему чужими?

Достаточно вспомнить борхесовского Пьера Менара, фиктивного французского писателя, который в начале XX столетия «по-новому» написал несколько глав «Дон Кихота». Он буквально переписал тексты на испанском языке XVII века, когда роман и был написан. И хотя оба варианта совпадали дословно, второй, как утверждает рассказчик, безмерно богаче за счет смены авторства и нового контекста.

В таком случае письма Хеллы, фрагменты которых я переписываю и помещаю в новые рамки, становятся моими. Кроме того, для своего собственного текста мне приходится их переводить на чешский. «Ей-богу, я – почти Мопассан, – хвастался Иван Георгиевич Хелле, показывая ей свой двойной перевод. – Сами убедитесь!» А я не могу избавиться от чувства, что и мой перевод отрывков из писем Хеллы тоже по-своему двойной: с чешского на русский и обратно. Первый этап как будто бы проделала сама Хелла, когда писала письма: ведь русский язык так и остался для нее неродным, а я как будто бы подключилась на втором этапе, переводя письма обратно. Именно поэтому мой перевод не вполне «правильный» и опускает все не раз упомянутые, характерные «недочеты», как бы возвращаясь к задуманной оригинальной формулировке, которая в «переложении» на русский была непреднамеренно искажена. Хотя и это не совсем так, ведь Хелла думала и писала по-немецки. Немецкий был ее родным языком, а не чешский. Или нет?

«Грязная зима надоела ужасно. Все надоело, ведь мир безумен. Жить везде по-разному трудно. По ночам снятся мне сны о родине <…>, говорю по-чешски, что наяву почти не бывает (по-немецки бывает). Родина! Господи! Если бы я хоть плакать умела! Маленько работать! И не тупеть! Не становиться равнодушной! Иногда даже читать долго не могу, разве что музыку слушать, тихую, свою.

Томик, на моих языках „родная“ – такого слова нет, я его и не употребляю, но что Ты родная – кто же, если не Ты!» – писала Хелла Тамаре 10 апреля 1980 года, а меня в этом отрывке интересует словосочетание «мои языки» и именно тот факт, что здесь множественное число, а еще само существование в этой смеси языков, которую трудно переводить, можно только объяснить.

Хеллины письма я так или иначе перевожу на чешский с тех самых пор, как впервые их прочла. Сначала это были лишь отдельные, вырванные предложения, необходимые мне в качестве «доказательств» для послесловия к чешскому изданию ее мемуаров (переводила не я). Касались они в основном прошлого, старательно замалчиваемого, но все равно постоянно просачивающегося, а также ареста, десяти лет пребывания в лагерях, потерянной семьи, друзей и знакомых. Наверное, сегодня большинство фраз я перевела бы иначе, но многие из них так прочно засели в моей голове именно на чешском, что от них уже не избавиться, их не переделать, даже если перевод отступает от оригинала или его искажает.

Прошлого касалась и бóльшая часть моих тогдашних выписок. Как будто в письмах я искала подтверждение тому, о чем и так знала либо догадывалась: мне нужны были дополнительные комментарии, личные свидетельства, которые наполнили бы факты эмоциями. Например, в письме от 15 апреля 1984 года, в последнем из тех, что у меня есть, Хелла пишет: «Муж мой погиб в 36 лет. О нем думать живая боль: как это я живу все же?»

Из материалов архива мне было хорошо известно, что муж Хеллы был расстрелян 16 января 1938 года, то есть на самом деле чуть позже, спустя всего неделю, как ему исполнилось 37 лет. Недавно я даже получила нечеткую фотографию отпечатанной на машинке справки об исполнении приговора. Фиолетовыми чернилами там были вписаны данные осужденного: имя, место, день и год сдачи документа в архив, а также номер тома и страницы. Все заверено подписью лейтенанта госбезопасности Шевелева, неразборчивая спираль зеленого цвета, отличная от той, что стояла в ордерах на арест.

Я знала также, что официальное извещение о смерти мужа Хелла получила по почте в 1957 году, во всяком случае так указано в письменном ответе от 14 июня 2005 года из Центрального архива ФСБ – необыкновенно благосклонном отклике на просьбу одного чешского профессора. Там утверждалось, что свидетельство о смерти мужа было отправлено на имя Хеллы на чужой московский адрес: Казарменный переулок, дом 4. В этом трехэтажном кирпичном доме, который был построен в 1897 году и, на удивление, все еще стоит, только окна в нем темные и давно не мытые, в квартире под номером 9а жила Э. Ю. Каганова – Эда Юлиановна, любимая Эда.

«Как любил ее мой муж! Как она меня учила первым русским словам! Как она плакала, когда на суде, где „присудили“ мне моего тогда 20 лет погибшего мужа…» – выписала я себе при первом прочтении письма, датированного 23 марта 1961 года, написанного вскоре после смерти Эды, даже не подозревая, о ком идет речь, и не имею понятия до сих пор, хотя знаю полное имя Эды, и у меня есть причины думать, что в Москве она тоже была иностранкой. «Кто еще из иностранных граждан посещал вашу квартиру?» – спрашивал следователь Абрама на допросе, и в ответ наряду с прочими именами прозвучало и это – Эда Юлиановна Каганова. И тем не менее это мимолетное упоминание в письме стало для меня доказательством. Слабым свидетельством о жизни Хеллы до ареста. Это был мой трофей. Я выхватила его из пронзительного текста, мало обращая внимание на все остальные слова, которые рассказывали о настоящем автора.

Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что я была так невнимательна к ним главным образом из-за обилия слов, которые вроде бы не оставляли никаких белых пятен. Слова эти привлекли мое внимание лишь теперь, во время мучительного чтения-переписывания, мучительного не столько из-за объема многолетней переписки, сколько из-за тягот описанной в ней повседневности. Она обрушилась на меня беспощадно. И если следовать словам Беньямина, то она полностью подчинила меня своей власти, командовала моей душой.

23 марта 1961

Дорогая Тамара!

Встала в 5.30 вся пьяная от немыслимой дозы Aмытала <sic!>. Но спать не могу. Умерла моя дорогая Эда. В субботу. Трудно сказать, что это для меня значит. Трудно поверить. Невозможно примириться. Как любил ее мой муж! Как она меня учила первым русским словам! Как она плакала,